– Ай, да не важно, какая там дата! – отмахнулся Миша (Анн Хари). – Главное, что выставка будет. Какое же счастье, а. Раз так, если хочешь, можешь взять остальные картины. Чего их в несбывшемся мариновать.

– Серьёзно? – изумился эль-ютоканец. – Можно всё-всё забрать?

– Забирай на здоровье. Эль-Ютоканский музей – это круто. О чём ещё и мечтать.

– Вот это удача! А то я чуть не чокнулся, когда выбирал. И сейчас специально зашёл посмотреть на оставшиеся картины, как в жару прибежал бы попить воды. Ты великий художник. Ты знаешь?

Миша пожал плечами:

– Никогда не ставил вопрос таким образом. Не думал про свой масштаб. Но получить настолько высокую оценку из уст эксперта зашибись как приятно. Хотя до сих пор я был совершенно уверен, что мне плевать.

– Картины-то я унёс, а денег за них не оставил, – покаялся искусствовед. – Но только потому, что Юрате сказала, они здесь никому не нужны. А если нужны, заплатить вообще не проблема, ты только скажи.

– Деньги? – Миша всерьёз задумался, потому что в нём внезапно проснулся Анн Хари, деловой, прагматичный Ловец. Но спохватился: – Да нет, конечно. Какие могут быть деньги. Лучше подари мне пачку билетов в музей.

– Билетов?! Я правильно понял? Тебе нужны билеты в наш Потусторонний Художественный музей? Если да, это очень просто устроить. У нас есть бессрочные абонементы для попечителей и коллег.

– Отлично. А можно несколько? Для меня и друзей.

– И вы с друзьями будете приходить в Эль-Ютокан на выставки?

– Так ещё бы! И на всех углах этим хвастаться. По-моему, в Лейне больше ни у кого ваших абонементов нет.

– В Лейне? Так, погоди. Я запутался, – искусствовед зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза. – Ты что, Ловец книг из Лейна?

– Ну да.

– А почему ты сказал, что картины твои?

– Потому что они мои, – улыбнулся Миша (Анн Хари и Казимир). – Просто я и Ловец, и художник. У меня две судьбы.

– Вот это ты ловко устроился! – восхитился эль-ютоканец. – Даже завидно. Я о людях с двойными судьбами только слышал, а лично до сих пор не встречал. И понятно теперь, почему у тебя и остального пространства парадоксальное несовпадение коэффициентов стабильности! Мне не показалось. Надо всё-таки больше себе доверять.

– «Коэффициентов стабильности»? Это как?

– Это просто!

Миша горько вздохнул. Он знал по опыту университетских времён, что за вступлением «это просто» обычно следует невообразимо сложная, головоломная, непостижимая хренота.

– Эта реальность, – принялся объяснять эль-ютоканец, – обладает предельно высокой субъективной стабильностью. Иными словами, здесь не происходит никаких изменений без вмешательства внешних сил. И одновременно её объективная стабильность стремится к нулю. То есть для неподготовленного наблюдателя эта реальность существует примерно в той же степени, что мимолётное воспоминание о чужом, второпях пересказанном сне. А ты – вполне нормальный живой человек с умеренной субъективной стабильностью, потенциально способный ко многим, хоть и не любым изменениям. И с достаточно высокой объективной; грубо говоря, ты не наваждение, не сон и не бред. Поэтому здесь ты инородное тело. Невозможное происшествие. Настолько не совпадаешь с этой реальностью по основным показателям, что тебя здесь, считай, практически нет. Но ты есть! Стоишь и рисуешь картину. Из-за этого рядом с тобой мне немного не по себе. Хотя вообще-то я опытный. Не должен, по идее, страдать от парадоксальных несовпадений. Я даже однажды побывал внутри вымысла вымышленного существа!

– Ну хоть что-то стало понятно, – усмехнулся Миша (Анн Хари). – Вымысел вымышленного существа у меня в голове более-менее укладывается. А больше, извини, ни черта.

– Да у меня самого ни черта не укладывается, – признался эль-ютоканец. – Причём начиная с тебя. Но раз ты не вымысел вымысла, а Ловец и художник, надо нормально с тобой познакомиться. Прости, что только сейчас спохватился. Я как тебя с картиной увидел, вообще обо всём на свете забыл.

Но вместо того, чтобы представиться, он умолк и задумался. Натурально завис. Миша примерно догадывался, какие у искусствоведа сложности. Когда приходишь грабить мастерскую художника и нарываешься на хозяина, поди определись, то ли ты сейчас на работе, то ли просто в гостях. Поэтому подсказал:

– У нас с тобой друзья общие. Юрате и ребята из «Крепости», куда ты не раз заходил. Значит, то имя, которое ты назвал бы, встретив меня в каком-нибудь баре, наверняка подойдёт. А я Казимир. Это не настоящее имя, а прозвище, но оно драгоценное, так меня называют друзья. На самом деле в ТХ-19 я Миша. А дома моё имя звучит как-то иначе. Но я об этом знаю только теоретически, в университете когда-то учил. Так что, если ты однажды доберёшься до Лейна, или я до Эль-Ютокана, придётся, чего доброго, знакомиться ещё раз.

– Да, – кивнул тот, – у вас заковыристо с именами устроено. Наши учёные бьются над этой загадкой, но пока не смогли её объяснить. А я – Лийс. Хотя, если картины, которые я унёс из этого дома, твои…

– А чьи же ещё?! – почти возмутился Миша (и не «почти» Казимир).

– Тогда я Лаорги, – объявил эль-ютоканец так торжественно, словно проводил ритуал. И объяснил удивлённому Мише: – Это моё священное имя. Я не планировал его называть, но внезапно понял, что так будет правильно. Оно для самых чудесных встреч. А эта встреча и есть чудесная. С невозможным художником в немыслимых обстоятельствах. Как же мне повезло! – Помолчал, подумал, добавил: – Но вообще-то наши священные имена не подходят для дел и дружеских разговоров, так что в будущем называй меня Лийс.