Я пошёл обводить участки у дворов. Горох уже зацепился за верёвки и держался крепко, молодые усики ловили утренний свет, как кошка ловит солнечную пылинку. Пекинская капуста в корыте сидела плотными розетками и только просила, чтобы в полдень её не жарило насухо. Рядом с Дарьей мы натянули старую тонкую ткань на невысокие дуги, она сказала тихо, что ещё найдёт куски, выстирает и прибережёт для горячих дней. Я кивнул. Дела складывались одно в другое, как тонкие доски в косяк дверей.

К полудню у бочки состоялся небольшой совет. Матвей стоял в тени, Роман опёрся плечом о столб, Никита держал в руках пустую упряжь, будто проверял, не пересохла ли кожа, Дарья держала подол фартука, в котором лежали две пригоршни сухой золы. Я разложил на настиле три гладких камня. Сказал, что это наши три дела на ближайшие недели.

Первое дело я назвал земляным. Погреб и хранилище. Не подкоп для пары корзин, а настоящий холодный живот дома, такой, где картофель мог бы лежать до весны, а у нас картофеля нет, значит будут лежать репа и кадки, мешочки с горохом, и сушёные грибы, и пучки трав. Мы выбрали место за домом Никиты, на невысокой сухой спинке, с северной стороны, чтобы солнце не жарило лицо входа. Савелий, присев на корточки, потрогал землю и сказал, что под четвертью штыка идёт плотная глина, а это значит, что стенки капризничать не будут, но воду отводить придётся. Сделаем водоотвод, сказал он, проведём вокруг пониже канаву и пустим её к овражку у кустов. Я отметил в блокноте два круга: наружная канава и две вентиляционные трубы. Вход смотрит на север, двери двойные, между ними пустая щель с воздухом, изнутри подтёсанные жерди, щели законопатим глиной с сечёной соломой, углы на лапу, пол из утрамбованной глины, сверху по ней тонкий, в палец, слой чистого песка. Песок менять всю зиму по мере надобности. Никита поднял брови: песок да где ж его. Роман ответил, что выше по ручью есть язычок, где песок чистый и не липнет, набрать можно, только идти придётся два рейса. Я записал: песок у старой излучины.

Потом я положил второй камень. Это было хранилище надземное, лёгкое, сквозное, чтобы сушить и хранить то, чему сырость вредна. Мы договорились поставить за сараями общий сарай на высоких столбах, чтобы не доставали ни крыса, ни собака. Под балками натянем жерди, на них корзины с грибами, решета с ягодой, связки трав. Стены не глухие, а с ветренной стороны до половины оставить щель, чтобы ходил дух, по передней кромке повесим пучки полыни и донника, мышь это не любит. Половину внутреннего объёма оставить под склад настилов и под запас тонких прутьев, которые мы режем на опоры для гороха. Плотной доски на то, чтобы всё закрыть, у нас не хватит, а и не надо. Нужно движение воздуха, иначе всё отсыреет. Ефим сказал, что у него лежит несколько кривых стропил от старой крыши, которые никто не берёт. Как раз пойдут на верх. Антон добавил, что найдёт две длинные лаги от разобранного воза, на них и посадим пол. Пётр попросил заранее приготовить связки соломы на покров. Я попросил не покрывать слишком плотно, иначе провоняет душным. Дарья согласилась, сказала, что знает эту меру: как у сушилки.

Третий камень был живым, подвижным. Вредители На капусту шла тёмная, на вид невинная мошка. К утру на листьях было видно мелкие светлые уколы и через день край листа начинал усыхать, как от ожога. На горохе проступили тёмные пятнышки, липкие на пальцах, на свежем усике сидели мелкие сосущие, на вид как пыль. Я сказал простые вещи, но сказал твёрдо. Мы не можем позволить себе ждать, что ветер унесёт беду. У нас нет запасов, чтобы позволить природе съесть пол-участка. Значит будем работать руками и тем, что есть. На капустный ряд будем пускать зольную пыль: зола просеяная, в ранний утренний час по мокрому листу насыпаем через ситечко, чтобы прилипло. Повторяем через день, пока не увидим, что лист чист. Между растениями раскладываем ветки полыни и пучки пижмы. Пижму принесёт Марфа, у неё у изгороди её много. По краю участков выставим низкие жердинки для птицы, чтобы сороки и синицы могли садиться и брать с листа живность. Гаврила, слушая, кивнул. Делаем жердинки и сегодня же ставим, сказал он. Дарья спросила про воду с мылом, потому что слышала, будто от неё слизь сходит. Я кивнул. Тёплая вода, щепоть мыла, совсем немного, не больше маленького ореха, и туда пучок толчёного чеснока. Этим вечером обойдём нижние листья, не по солнцу, а по тени. Завтра утром посмотрим. Если липкая тварь пойдёт комками, будем повторять через два дня. Для гороха предложил другое. Ведро тёплой воды, туда два кулака просеянной золы и пригоршня толчёной луковой шелухи. Дать настояться ночь, утром тихой струйкой по листве, не как дождём, а чтобы смочить усики. Плюс поставить в межах глиняные чашки с кислой сывороткой и бросить туда хлебную корку. Слизень тянется на кислое, утонет, и соберём его к вечеру. Лёньке понравилось последнее. Он сказал, что будет ходить смотреть чашки, это его дело. Я улыбнулся. Несложное дело, но нужное.

С камнями разобрались. Каждый понял, что его ждёт. Матвей подытожил одним коротким словом. Делим. И все разошлись.

Погреб начали не завтра и не послезавтра, а в тот день, когда небо стало молочным и постоял ладный ветер, чтобы не душно. Никита вышел первым, снял верхнюю мягкую дернину, аккуратно уложил пластами в тень. Позже этой дерниной мы перекроем крышу, чтобы земляная шапка держала холод. Я взял лопату, Роман лом. Савелий задумчиво постоял, бросил горсть песка на землю и сказал, что яму надо сразу держать ровной, не рыть как колодец, а как чашу с шагом. От угла до угла наметили верёвкой, в каждом углу вбили по колышку, натянули шнур. Завели два шеста на вынос грунта. Девчонки носили в корзинах глину к краю и сразу прокатывали валик для будущей отводной канавы. Глина ложилась послушной. Пахла мокрой посудой. Через два часа у нас был первый ступенчатый метр. Ничего похожего на готовое, чистая заготовка. Но по стенкам уже было видно, как ляжет опалубка.

Стройка растянулась на недели. Не на дни, как многие мечтают. Утром, когда прохлада, работали в яме, к полудню уходили на участки или на край ручья за травой, вечером снова возвращались, выравнивали, утрамбовывали. Камень на камень не клали, камня поблизости не было. Стенки мы обшивали изнутри ровными брусьями от старых строений, где можно было снять чистые, без гнили. Антон с Ефимом ездили к старой заваленной постройке за третьим двором, там нашли широкие доски, когда-то бывшие полом. Эти доски легли по кругу, оставили щели в палец, чтобы глина в них вошла. Мы смешивали глину с резаной соломой и водой, месили ногами в большой кадке, как тесто, и этой смесью забивали щели. Глина тянулась, как вишнёвая пастила, и усаживалась плотно. Поверх стен поставили низкий венец из толстых жердей, на них потом лягут балки потолка. Я настоял на двух трубах. Один воздуховод вверх, в полтора роста человека, с клапаном, чтобы закрывать на мороз. Второй ниже, под потолок, чтобы вытягивал тёплое, когда это нужно. Вентиляцию сделали из толстых выдолбленных стволов, которые Роман выжёг и зачистил изнутри.

Хранилище надземное росло чуть поодаль, тоже неторопливо. Столбы для него мы врубали в землю глубже локтя, обжигали нижнюю часть в костре, чтобы не сгнили за два года. Расстояние между столбами выбрали так, чтобы корзины уходили двумя рядами, а проход оставался свободным. Пол поднимали высоко, чтобы кошка могла ходить, а собака не доставала, и чтобы мышь прыгать не могла. Внутри натянули поперечины для вешалок, сверху набросали лёгкую соломенную крышу на растяжках. Когда вечером шёл ветер из оврага, в хранилище гудело, как в лёгких, именно так и надо.

Прошла неделя такой жизни, и мы позволили себе передышку. Матвей предложил тихий стол на лугу за ручьём, где трава теперь невысокая и мягкая. Не пир, а просто стол после большого дела. Женщины принесли пресные лепёшки, сушёную рыбу, которую кто-то выменял неделю назад, свежую редиску с солью. Никита поставил глиняный кувшин с брагой. Брага была лёгкая, с едва слышным яблочным духом. Мужики выпили по кружке и посветлели глазами. Роман усмехнулся и сказал, что от такой браги рука не дрогнет, а язык не завяжется. Дарья рассмеялась тихо, Марфа громко, Лёнька набрался смелости и сел ближе, чем обычно. Пели вполголоса, больше насвистывали. Савелий сказал, что в хороший день музыка тише разговоров. Мы кивнули.