Полина осеклась: разболелась голова — алкоголь был тому причиной.

— Нет, это правда, — ответил он с усмешкой. — В общем, поразил я тебя, да? Видишь, бывает в жизни то, что никого не оставляет равнодушным. Нет, я не актер и не психолог. Все, что я рассказал, — правда. Ну да, я вот такой: я не боюсь сказать, или какой там хештэг у этих жертв.

Когда по соцсетям прокатился флешмоб, в котором жертвы изнасилований рассказывали о том, что пережили, Полина мысленно их осуждала. «Меня муж бил изо дня в день, а когда был пьяным, трахал в жопу. Чем не изнасилование? Но я же не прошу, чтобы меня жалели, и не вытаскиваю это на всеобщее обозрение», — думала она.

Иногда она даже с нежностью вспоминала некоторые моменты их с мужем жизни. Например, как ездили в гипермаркет за продуктами и сгребали в корзину явно больше, чем могли себе позволить — муж перебивался случайными заработками, а у нее, кроме пособия на ребенка, доходов не было. Выручала его кредитка, которая, впрочем, вскоре стала и главной головной болью.

Покупали пиво и пиццу и смотрели интеллектуальные телепередачи. Муж был умником — его в техникуме ходячей Википедией называли, — и Полина восхищалась тем, что он знает, как звали лучшего друга Пушкина и где проходила Олимпиада 1972 года.

Пожалуй, даже себе Полина ни разу не сказала: «Я — жертва», — а уж тем более никому из окружения. А теперь ехала в такси домой и думала: «Может, и мне поступить так же, как эта Юля, — взять и рассказать?.. Может быть, что-нибудь изменится?»

— Может быть, что-нибудь изменится? — неожиданно для себя произнесла она вслух.

— Девушка, вы, если пьяная, то уж молчите.

Таксист почему-то был груб и вроде бы даже парировал: «Ничего никогда не меняется». А может быть, ей это просто показалось.

Часть третья

Черт. Сердце колотится о ребра, как птичка, готовая выломать своим хрупким тельцем прутья клетки. Так, стоп. Алиса ведь научила меня, как с таким справляться. Я начинаю гладить эту неспокойную птичку — свое сердце. От головки до хвоста. Нежно, но твердо, ощущая каждое непокорное перышко.

Постепенно становится легче. Минут через пять уже дышу почти спокойно. Со стороны и вовсе, пожалуй, выгляжу невозмутимой. Ругаю себя: зачем пришла на полчаса раньше? Теперь ждать и мучиться…

Сидя в модном крафтовом баре, я переживала хотя бы о том, как бывшая подруга отреагирует на это место. В школьные годы она была забитой. Возможно, и сейчас не ходит по всяким сложным кафешкам. Что, если она почувствует себя неуютно и разговора не получится?.. Впрочем, это ерунда. Волнение съедало меня потому, и только потому, что я не знала, чего теперь ждать от человека, которому когда-то принесла настоящее зло.

Наконец она пришла. Уселась, несмело улыбнулась. Устремила на меня вопросительный взгляд. Хотя нет, не так. Я понимаю: прошло десять лет — а это ведь будто парочка жизней, — а она и по сей день смотрит на меня как тогда.

Я перешла сразу к главному:

— Аня, я позвала тебя, чтобы попросить прощения.

— Неужели? — ей словно стало больно.

— Да. За тот случай с сапогами…

Прошина отреагировала мгновенной злобой, будто все это произошло прямо сегодня.

— А за случай с прокладками?

— И за него тоже, — соглашаюсь я, хотя не сразу понимаю, о чем идет речь.

Но через пару секунд горошинами по темени застучали воспоминания: мы договариваемся с Лизой и Викой («А что, ведь так классно можно подшутить!»), у Лизы как раз месячные, она, пока никто не видит, подкидывает использованную прокладку под стул Прошиной, которую мы с Викой предусмотрительно отвлекаем в коридоре. Звонок уже прозвенел, все на своих местах, но учительницы еще нет, и вот я громко говорю:

— Ой, Прошина! У тебя месячные? Не знаю, порадоваться или посочувствовать… Только зачем нам всем об этом знать?!

Она лепечет что-то в ответ, но ее слова тонут в волнах смеха и скабрезных шуток.

Наверное, она говорила что-то вроде: «Да нет у меня месячных! Эту гадость мне подбросили!» — а я делано возмущалась:

— Подбросили?! Да кому это надо? Просто признайся, что ты — грязнуля!

Вероятно, тогда я торжествовала. А теперь для Прошиной пришло время возмездия.

— Зачем ты это делала? — спрашивает она.

— Много чего я могла бы сказать, — отвечаю я. — Но вряд ли получится объяснить. А даже если бы и начала, ты бы не поняла. Да и не обязана понимать.

— Я еще пару лет после выпуска мечтала как-нибудь тебе отомстить.

— Это понятно. Меня только одно интересует. Почему ты не дала мне отпор? Ведь я этого заслуживала. Ну, подумай: если бы меня проучили после того случая с прокладками, то не было бы и всего остального. Когда начинаешь кого-то травить, а этот кто-то еще и реагирует так, как ты себе и представляла, остановиться очень сложно. Но если бы я почувствовала твою силу, то струсила бы. Я это точно знаю.