Да, из меня именно такой ресурс и сделали. Сначала Маринка постаралась, учредив районный журнальчик со смешным названием — но тогда этот «ресурс» сильно помог не помереть с голоду огромному числу людей. Когда партийное руководство области заметило эффект от этого «ресурса», они тут же меня взяли в работу, в том числе и дав право бесплатного проезда по области кавалерам ордена Шарлатана. Орден-то по сути был просто красивым значком, да и «привилегия» его обладателю была мелкой — но пропагандистский эффект от него оказался значительным. Поэтому и орден сделали общесоюзным — а из меня просто начали делать «всесоюзную икону». Сначала лепили «пионера-героя», затем уже и героического комсомольца делать стали. Все же вел я себя совсем не так, как остальные «иконы советского образа жизни», и если того же Стаханова приходилось втихучечку из запоев выводить чтобы он на очередном съезде что-то внятно произнести мог, то я-то для руководства выглядел просто «эталонным советским комсомольцем»: трезвый образ жизни, каждая минута посвящена работе на благо Родине. Просто бери меня в любой момент, фотографируй и на обложку какого-нибудь журнала помещай.

Поэтому за то, за что по-хорошему можно было смело давать медаль «за трудовое отличие», мне вешали орден, а за работы, за которые другие могли претендовать на Красное Знамя, я получал Звезду Героя. Потому что… да, я считаю, что первую Звезду я получил по заслугам, а вот вторую мне дали только для того, чтобы всем, кому нужно, показать: вот мальчик хороший, не пьет, не курит, бабушек через дорогу переводит — и страна его трудовой подвиг просто не заметить не может. А если кто-то будет себя так же вести, то страна и это заметит…

И по этой же причине в Горьковской области подняли волну по изучению родословных: ведь каждому приятно знать, что его родственник — вот такой весь из себя герой. А так как в определенном колене все советские люди как раз родственниками и являются, то таким незатейливым образом очень много народа стало гордиться. Гордиться и стараться «родство не посрамить». А теперь за всю эту иконопись мне предстояло честно заплатить — но я, собственно, не то чтобы против был, а наоборот, именно к такому и стремился. То есть, честно говоря, не ожидал, что доживу до такого момента, но раз получилось, то случай нужно было использовать на сто сорок шесть процентов.

И я старался его использовать, тем более что Пантелеймон Кондратьевич мне для этого дал очень много возможностей. Невероятно много возможностей, мне даже выделили для «срочных перелетов» реактивный самолет. Причем не какой-нибудь, а Ту-16 в «пассажирском» варианте. Правда, самолет на именно бомбардировщик вообще не был похож, да и выделили его мне «по запросу» только по воскресеньям (и, если было нужно, я его мог использовать и вечером в субботу). Правда, Ю Ю, которая меня во всех этих полетах сопровождала, придумала очень много терминов, описывающих меня как личность и как биологический объект, правда все термины были совершенно цензурными.

Ю была вообще девушкой исключительно вежливой (как, впрочем, и подавляющее большинство советских девушек, за исключением, пожалуй, девушек украинских, которые матерно просто разговаривали), и единственное относительно неприличное слово я от нее услышал (причем случайно, слово не в мой адрес было сказано) когда в Кривом Роге нам выделили на двоих один номер в районной гостинице. Но там нам пояснили, что в этой «райкомовской» гостинице вообще только два номера имеется, и второй, который «сильно хуже», зарезервировали для «сопровождающих нас лиц», так что я — чтобы Ю перестала беситься — переночевал с «сопровождающими», куда оперативно была доставлена дополнительная раскладушка, а Ю одна в «люксе» на ночь осталась И на следующий день она еще передо мной извинялась…

А «сопровождали» нас во всех этих поездках два инженера с Горьковского телецентра: один был оператором единственной в стране «переносной телекамеры», которую да, перенести было не очень-то и трудно, поскольку она весила всего-то килограммов двадцать. А второй — оператор «переносного видеомагнитофона», который, я думал, был вообще единственным в мире. Правда, эту дуру весом за центнер переносить могли только четыре крепких мужика (для чего на аппарате были четыре стальных ручки), и по местам ее применения его вообще на «санитарном микроавтобусе» возили (так как в этой машине открывалась задняя дверь, и в нее «переносной агрегат» можно было в принципе запихнуть), зато все нужные стране мои выступления записывались «на местах» — а я считал, что это является очень важной частью всей моей программы. А небольшой инцидент в Кривом Роге очень сильно помог мне правильно выставить акценты в обращении к местному населению.

За два последних месяца года я еще несколько раз встретился с товарищем Пономаренко, который очень внимательно за моей работой следил. Он вообще стал «постоянным посетителем» московского телецентра на Шаболовке, где просматривал все мои выступления, причем часть он успевал посмотреть до того, как их в эфир пускали, а часть просматривал уже после их выхода. Но ни одно выступление он не отменил к показу, хотя пару раз все же сделал мне выговор за «не совсем правильную интерпретацию отдельных исторических событий». Но я ему сказал, что это исключительно моя «личная интертрепация», а я, как любой советский гражданин имею право «историю трепать» по собственному вкусу и предложил просто дождаться результата. В отличие от Ю, Пантелеймон Кондратьевич передо мной скрывать свое владение великим и могучи не стал, но все же согласился, что «результат важнее», хотя и пригрозил мне все же определенными карами в ближайшем будущем, причем независимо от полученного результата.

И восьмого января все мы замерли в ожидании. То есть лично мне было на результат вообще плевать, точнее не то, чтобы плевать, но я считал что при любом раскладе «наши победят». И, похоже, не очень сильно и ошибся. Вот только расклад получился очень даже не «любой» — о чем мне Пантелеймон Кондратьевич рассказал по телефону за несколько минут до десяти вечера. А в десять раздался еще один звонок, и голос, знакомый каждому советскому человеку, произнес в трубку:

— Товарищ Шарлатан, вас не затруднит посетить меня завтра после обеда? Я буду вас ждать к четырнадцати часам.