— А если не соизволю?

— Тогда я даю отмашку МУРу, — усмехнулся Месяцев. — И прямо отсюда вас везут в следственный изолятор. Или вы думаете, что можно взрывать рестораны в центре Москвы, расстреливать людей на улицах столицы, и вам все сойдет с рук? Может сойти, но только тогда, когда вы будете нам полезны.

Вот же сука!

— Это еще доказать надо! — засопел я.

— Ну я вас умоляю! — удивленно посмотрел на меня генерал. — Вы, кажется, не поняли, где находитесь, гражданин Хлыстов. Вы не в Лобненском ОВД. Тут с вами никто уток кормить не станет.

— Бить будете? — усмехнулся я. — А кто мне сказал, что это уже в прошлом?

— Да зачем нам кого-то бить? — пожал плечами Месяцев. — Просто отдадим вас штатному фармакологу. Он сделает небольшой укольчик, и вы все рассказываете сами.

Генерал подвинул мне бумагу с печатным текстом. Я быстро пробежал его глазами. Составлено предельно обтекаемо — под этот текст можно подогнать что угодно. Тяжело вздохнув, я максимально непохоже черкнул фамилию, имя и подпись. Все, обратного пути нет. Теперь у генерала перед братвой на меня есть железный компромат. Достаточно показать эту бумажку блаткомитету воров и все, тело Хлыста никто и никогда не найдет — грохнут как Циркуля, прямо на сходняке.

Мне подписали пропуск, и я вышел из здания, наводившего ужас на всю страну десятки лет. И переименование всесильного КГБ в какое-то министерство меня не обманывало ничуть. Да, обгрызут по бокам, выделят в отдельную структуру ФСО, хлопнут агентов-нелегалов, которых сдадут свои же. И на этом все. Гэбня есть гэбня. Никуда не делись ни профессионалы, ни их возможности. А всего через несколько лет они возрастут многократно. Мне ли не знать! Буду ли я бодаться и следовать понятиям? Да хрен там! У меня и сил таких нет. Законопатят до конца жизни в лучшем случае. Или просто к стенке поставят. Смертную казнь еще никто не отменял. Надели на меня ошейник, и буду я теперь ходить на поводке, как собака. У меня теперь всего лишь одна задача — сделать поводок максимально длинным, чтобы не менять свою жизнь. Пока мне это позволят. Потому что я им полезен. А вот потом… А потом, если я вдруг стану ненужным, то меня просто уберут. И уберет не иркутский лох Андрюша. Меня будет убивать спецура, а это значит, что шансов просто нет. Все эти сказки про убийства 90-х, где уголовник с дистанции в километр гасил авторитета из снайперской винтовки — для детского сада. Не умеют уголовники из таких винтовок стрелять. Даже армейские снайперы, что попадали к братве, были на две головы ниже конторских специалистов. Господи, как жить-то хочется!

Попользоваться мной хотите, твари! — думал я, покачиваясь на заднем диване Мерседеса. — А вот хрен вам! С вашей точки зрения, я уже покойник. И как только мой банк и все проводки через него вскроют наши западные партнеры, меня уберут, опасаясь утечки. И Йосика тоже уберут, бедолагу. А что это значит? Это значит, что мне, как цирковой собачке, придется придумывать все новые фокусы, чтобы быть интересным публике. Иначе ее отправят на живодерню. А я туда не хочу! У меня большие планы. Я вот недавно узнал, что в Бразилии заповедник бабочек есть. Посмотреть хочу.

— Приехали, шеф! — недоуменно сказал Колян. Машина стояла у подъезда уже минут пять, а я все думал о своем.

— Да! — сказал я, открывая дверь. — До понедельника свободен.

Мерседес рыкнул движком и выехал со двора, а я вошел в подъезд, приветливо кивнув консьержке. Кажется, мы тут единственные, кто поздравил ее с Новым годом. И от этого ее любовь ко мне еще больше возросла. А чего? Мне несложно оставаться человеком. А от небольшого продуктового набора я точно не обеднею.

— Ленок! — сказал я, целуя подставленную щеку. — А ты в Бразилию хочешь?

— Хочу, — кивнула она, рассекая по кухне в умопомрачительно коротком халатике. Что-то даже тягостные мысли в сторону уходить стали, и стали появляться мысли более приятные. — В заповедник бабочек хочу поехать.

— А ты откуда про него знаешь? — не сразу сообразил я.

— Мы с тобой, Сережа, эту передачу вместе смотрели! — укоризненно взглянула она на меня. — Где тебя носило первого января с утра, не спрашиваю. Судя по лицу, ты не у бабы был. И то ладно.

— Пойдем потом погуляем, — я притянул ее к себе за талию.

— Пойдем, — кивнула она. — Так хорошо, что Новый год на пятницу пришелся! Целых три дня выходных. Так здорово!

— Только три дня? Так мало? — расстроился я, а потом подумал: — Я же в первую Думу собираюсь. Надо будет с этим что-то решать.

— Просыпаемся! Четвертое число уже! — сказал я высокому собранию, которое дышало многодневным перегаром, с трудом выходя из новогодней гонки.

За столом сидели все причастные к великому: Копченый, Штырь, Китаец, Карась, Троллейбус, Фельдмаршал и Йосик Варшавер. Даже от него пахло чем-то тонким и изысканным, а худое интеллигентное лицо то и дело искажала гримаса. Тоже переусердствовал, бедолага.

— Иосиф Борисович! — начал я. — Чековый фонд готов?

— Готов, — кивнул Йосик. — ЧИФ «Единая Россия». Назвали как банк, чтобы в рекламу не вкладываться. Название-то на слуху.

— Тогда стартуем, — довольно усмехнулся я. — Итак, господа, наша задача — начать активную скупку ваучеров. В нашем районе, в Долгопрудном и Лобне, вообще не должно быть никого, кто работает не от нас. По соседним городам — поговорить, решить с братвой мирно.

— Есть барыги в Лобне, — кивнул Копченый. — Они на биржу ваучеры таскают. Платят нам без вопросов. Им руки выкручивать не по понятиям будет. Они как бы деньги зарабатывают.