– Во всяком случае, у нас есть над чем подумать.

Насколько все-таки ты умнее меня. А я-то радовалась;

"Летим! Втроем!" Если я в ослеплении не увидела таких простых вещей, то сколько же более сложных еще укрыто от меня. Я боялась думать. К тому же предыдущая полуссора - мы редко разговаривали на повышенных тонах требовала примирения. И ты первый погладил мои опущенные руки.

– Оленька! Стойкая Оленька!-Иногда ты был таким сентиментальным.

– Да уж, стойкая.

– Ты столько лет выносила меня, ты все вынесешь, Оленька!

– Вот это правда!

– Мы будем работать! Я закончу статью, которую начал там.
– Ты ткнул пальцем во что-то за моей спиной. Буду наблюдать за состоянием здоровья "экипажа". А тебя научу делать анализы. И пока мы будем заняты делом, придет решение.

Ты уговаривал одновременно и меня и себя. Но сейчас я была не столько под властью перспектив, которые ты рисовал, сколько под ощущением твоей любви. Все, что было у нас до этого, тоже было любовью. Но сейчас... Так ты еще не любил меня. Я каждой клеточкой, каждым нервом чувствовала эту обновленную, эту без примеси эгоизма любовь. И я любила тебя заново. И ты мне был так дорог, как будто я была тобой.

Я разобрала постели. Ты поцеловал меня на сон грядущий, погасил свет. Я слышала, как ты разделся и лег.

Я сделала было шаг в твою сторону, остановилась, тоже не cпеша разделась и легла на свою кровать. Жизнь казалась мне не такой уж плохой.

Утром меня разбудила тревога, предчувствие чего-то непоправимого. Ты спал. Я увидела, как ты осунулся за вчерашний день. На цыпочках я вышла из комнаты. Заглянула к сыну. Тот спал безмятежно. На кухне я долго решала, что приготовить. Продуктов было много, и прекрасных. Мне не пришлось бегать из-за них по магазинам, толкаться в очередях. Меня это уже не радовало. Меня заедала тревога. Я отобрала несколько крупных помидоров, вымыла их. Простые эти действия не успокаивали.

И тут я поняла: все дело в тебе! Я представляла себе твое лицо таким, каким только что увидела. Спящий мученик!

Я вспомнила, как вчера бесилась. Как же ты мучился, видя это! Но только ли я была причиной твоих мук? А полет? Ты ведь не сможешь отказаться оТ него. Но если ты не откажешься, я полечу тоже. Я. А Юра? Мальчик без детской среды. Хорошо ли это? А в будущем, когда вырастет, когда придет пора влюбиться?

Ты вошел в кухню веселый. Даже слишком веселый для твоего невыспавшегося вида.

– Ну что? Еды полны закрома? Старается Матвеич.

Я обратила внимание на этого "Матвеича", но не могла сразу припомнить, кто это. Однако почувствовала, что такое веселье нужно сбивать.

– Женя, полей цветы, - сказала я как можно будничнее и сунула тебе в руки банку с водой.

Ты кивнул. Вышел, закрыв за собою дверь. Дверь неприятно громко хлопнула. Совсем плохо - тебе изменяет выдержка.

Матвеич, Матвеич... Когда-то давно ты что-то рассказывал мне о Матвеиче... О-о-о! Вспомнила! И расстроилась. Матвеич - служитель в вашем обезьяньем питомнике. Больше всего его интересовали проблемы пола. Он обожал активных самцов и даже лакомства им приносил. Над этой страстишкой старика некоторые посмеивались, советовали ему писать кандидатскую, а другие - и ты в их числе - относились к Матвеичу с презрением. Да, Матвеич тебе покоя не даст. И постоянное мое присутствие...

Ты вернулся одетый по всей форме, как на работу.

Влетел Юрка, с налету обнял меня, прижался к тебе.

– Привет! Мамуля, какую отраву ты нам сегодня приготовила?

– Юра!

– Дяде Жене можно, а мне нельзя?

– Тебе нельзя.

– Дядя Женя, я знаете, чего думаю? "Они" такие умные потому, что у "них" вместо деревьев растут логарифмические линейки, а вместо травы цифры.

Ты промолчал.

– А между прочим, - Юрка внимательно посмотрел по очереди на тебя и на меня, - странненькнй у нас домик. Мы как игрушки в большой коробке. Что вы на это скажете?

– Не фантазируй.

– Во-первых, дядя Женя говорит, что без фантазии не бывает ученого. Мне же надо оправдывать прозвище? А во-вторых,- может, ты, мамочка,-очень язвительная была интонация, - покажешь мне, как отсюда выйти? Лично я выхода не нашел.

По-моему, ты тоже растерялся. Правду говорить было рискованно, но это был единственный путь, чтобы укрыться от детской прозорливости:

– Юра, я скажу тебе все, как есть. Нас похитили инопланетяне, и чтобы мы привыкли к одиночеству втроем, нас оставили в этом доме, а снаружи заперли дом и окна на большущие замки!

– Ух ты! Ничего придумала! Подходит!

На сегодня все. На сегодня Юра утихомирен, а что будет дальше? Ты сидел подавленный. Мои мысли постоянно возвращались к земле, к земному. Работа, дом, летние поездки, театры, берег реки, падающие под ноги абрикосы, солнце по утрам, дожди осенью, воздух в лесу, сумерки, сутолока трамваев, техникумовская читалка, - я перебирала в уме эти и тысячи других мелочей: впечатлений, событий. Одно за другим выплывали в памяти лица знакомых: близких и чужих мне людей. Теперь будете только ты и Юра. Не так уж мало. Умирая, человек теряет все.