– Отобрали у Фролкина имущество, вот он и стал белячком, - наскакивая на Тихона, кричал старичок в размахае с заплатами из рядна. Спереди размахай был почему-то обрезан, а сзади топырился, точно хвост, и старичок очень походил на прыгающую галку.
– Зачем отобрали имущество? Не надо было брать!

– Да я бы своими руками твоего Фролкина обчистил, как липку!
– кричал ему в ответ Нестеров.
– Три кабака! Амбары!.. Кровососа жалеешь, Силыч. Не жалеть их, а бить Надобно.

– Бороны с тремя зубьями жалко, а ведь тут три кабака... Винища-то сколько! Понять надо!

– Ты лучше слушай меня, старый пьяница, - сказал Тихон.
– Я тоже пью. А еще ума не лишился.

В толпе засмеялись.

– Да нет... правда ведь!
– продолжал старик.
– Купечеству да кулакам не привыкать стать, они всегда американцам да англичанам в пояс кланялись. Оттого и теперь ворота раскрыли: "Пожалуйте". Дескать, вместе грабить будем... Ах, мать честная, обдерут нас, простых мужиков! По миру пустят, да еще и насмеются над нами, ребята... надругаются над отчизной нашей. Что им, жалко русского человека? Когда жалели? Все в них продажно, бессовестно! И плохо будет, коли мы не ополчимся против них всем нашим обществом...

– Верно, батя!
– сказал молодой партизан, стоявший рядом с Нестеровым.

– Фролкин!
– повторил Тихон, передразнивая старика в размахае и все еще негодуя на него, хотя тот давно молчал.
– Пускай я буду сирый и нищий, пускай буду белку жрать! Все возьми от меня... А не пойду под чужое ярмо, не склонюся. Нет! Потому что я русский...

– Верно, батя, верно!
– послышались голоса.

– Ах, горластый мужик!
– с восхищением проговорил Воробьев, отрываясь от бумаг.
– Вчера Фролов требовал от меня агитаторов... Телеграмму в Смольный послали. Вот агитатор! Чего еще?

Драницын поднял голову, но ничего не ответил и снова погрузился в чтение бумаг.

Перед ним лежали донесения разведчиков. Разведчики побывали в деревне Шидровке и говорили с ее жителем Флегонтовым. Флегонтов часто ездил в Усть-Важское.

И по его рассказу бойцы писали: "В Усть-Важской орудует контрразведка союзников, прибыла она три дня тому назад, на особом пароходе. Каждую ночь расстрелы, расстреливают прямо на корме парохода. Трупы бросают в Вагу. На днях арестовали рабочего мельницы лишь за то, что нашли у него на комоде пачку старых советских газет. Арестован и расстрелян столяр Пряничников. На стене в его чулане был наклеен портрет Ленина, вырезанный из газеты. Люди исчезают среди бела дня. Пароход этот наводит страх на все местное население. Жители боятся даже подходить к берегу".

Со слов Флегонтова, разведчики также сообщали, что в Усть-Ваге ждут прихода военных судов, очевидно, больших, потому что строятся особые причалы. Прочитав это, Драницын тут же, на полях донесения, написал: "Проверить, что за суда, разведать дополнительно, сколько пушек, каков калибр...".

Дверь отворилась, и в помещение вошли партизаны. Их привел Нестеров. Среди партизан был и Силыч, старик в размахае, с которым Тихон только что ругался на улице. Одеты они были по-разному и вооружены чем попало. Драницыну сразу бросился в глаза молодой худощавый крестьянин, который не спеша оглядывал стены школы, ее оклеенный белой бумагой потолок, затем так же медленно перевел свой взгляд на людей, сидевших у стола. За плечом у него ловко и привычно висела охотничья двустволка.

– Откуда, товарищи?
– спросил Драницын.

– С Прилук... С Борецкого общества...
– послышались голоса.

Только худощавый парень с двустволкой молчал и все еще как бы осматривался. Взгляд у него был колючий, быстрый и жесткий. В его невысокой, поджарой фигуре чувствовалась сила. Рядом с ним стоял крестьянин лет сорока, богатырь, красавец, с большой, окладистой рыжей бородой и такими же волосами, подстриженными в скобку.

– Знакомьтесь, - сказал Нестеров, легонько подталкивая крестьянина к столу.
– Шишигин... Приятель мой. Он пушку привез!..

– Пушку?
– удивленно спросил Драницын.

– Да, - глухим басом ответил крестьянин, кашлянув в кулак и несмело подходя к столу.
– У англичан украл... Трехдюймовая, заграничной работы. Я ее как украл, так сразу в землю зарыл.

– У меня в огороде, - сказал Силыч.

– У тебя?
– усмехнулся Воробьев.
– Да ты же против советской власти?

Силыч даже отступил на шаг.

– Что ты, дружок?
– обиженно протянул он.
– Я не против. А то, что имущество не тронь, - это справедливо. Вот у моей старухи две шубы-Партизаны засмеялись. Покосившись на старика, застенчиво улыбнулся Шишигин. Улыбнулся и молодой крестьянин. Но взгляд, который он метнул на Силыча, ясно говорил, что он относится к старику с пренебрежением и не считает нужным скрывать это.

– Ну что ж, товарищи, - сказал Воробьев.
– Размещайтесь пока в Чамовской. Вы к нам в разведку?
– обратился он к молодому крестьянину.

Тот немного помялся, потом оглянулся и тихо сказал:

– Не совсем так...
– Наклонившись к уху Воробьева, он шепнул: - Секрет имею...

...Когда партизаны, предводительствуемые стариком Нестеровым, вышли из помещения, парень живо уселся к столику, за которым уже сидели Драницын и Воробьев. Пристально вглядевшись в каждого из них, блеснув своими острыми, прищуренными глазками, он горячо и таинственно заговорил: