– Верно, Жемчужный! Все это верно!
– сказал Егоров.
– Но прежде чем устраивать такой массовый побег, надо о многом подумать. В одиночку такое дело не делается! Прежде всего, об этом не кричат... А то и сам не спасешься и других подведешь под расстрел. Надо нам и на каторге жить организованно. Понятно?

Егоров снял свои дымчатые очки.

Глядя на измученное лицо с большими синими кровоподтеками под глазами, трудно было узнать в Егорове бывшего председателя Шенкурского совета. Он словно сразу состарился. Только умные живые глаза блестели попрежнему молодо. В них чувствовалась непреклонная воля.

Егорова состарила тюремная камера. Десять дней подполковник Ларри вместе со своими подручными допрашивал его, изощряясь в побоях и пытках. От Егорова требовали, чтобы он выдал местопребывание успевших скрыться шенкурских большевиков, в частности партизана Макина, и указал склады спрятанного оружия. Десять дней Егоров молчал, но это молчание дорого обошлось ему.

Боцман знал, что в Шенкурске Егоров пользовался безграничным авторитетом. Такой же авторитет приобрел он и в тюрьме. Ему невольно подчинялись даже и не знавшие его люди.

Выслушав Егорова, Жемчужный коротко спросил:

– Дисциплинку хотите?

– Да, хочу, - ответил Егоров.
– Без нее мы пропадем.

Боцман задумался.

– Что ж...
– негромко сказал он, - это резон! Это вы, пожалуй, не зря советуете.

Достав нож, ловко припрятанный при обыске, Пуговицын и Прохватилов начали дележку хлеба. Каждый получал не больше одного куска. Прохватилов, не глядя на куски, выкрикивал фамилии, Пуговицын выдавал.

– Интервенты будут нас так кормить, чтобы мы подохли...
– горячо говорил тем временем Базыкин.
– Голодом они хотят заменить массовые расстрелы. Бороться с тяжкими испытаниями, которые нас ждут, мы можем только путем организованной, взаимной поддержки. Товарищ Егоров прав... Дисциплина прежде всего.

Когда "Обь" приближалась к Мудьюгу, было уже темно. Трюм залило, и заключенные перебрались на палубу. Не дойдя трехсот-четырехсот саженей до берега, дырявая баржа наполнилась водой и застряла на мели. Ее отцепили. Пароход отошел, конвойные погрузились на лодки, а заключенным было приказано прыгать в воду. Они брели к берегу по горло в ледяной воде. На берегу их ждали солдаты. Одетый в шубу крикливый лейтенант, приняв заключенных под расписку, повел их к лагерю. Дрожа от холода, в мокрой одежде, люди едва тащились по дороге. Шествие замыкали американские солдаты-конвоиры.

Тут же, осматривая всех вновь прибывших, гарцевал на рыжем гунтере английский офицер с опущенным под подбородок лакированным ремешком фуражки...

Когда последний заключенный прошел мимо офицера, он дернул поводья и погнал лошадь вперед. Рыжий гунтер помчался по дороге, отбрасывая задними ногами жирные комья глины.

Андрей запомнил лицо этого офицера, белое и круглое, как тарелка, с выступающей вперед, точно вывернутой нижней губой.

– Кто это?
– спросил он у встречного русского солдата.
– Не комендант?

– Комендант...
– озираясь по сторонам, уныло ответил солдат.

– Видать, и тебе, парень, здесь не сладко, - усмехнулся Жемчужный.

Кто-то из заключенных засмеялся. Солдат испуганно отскочил в сторону. Андрей подумал: "Смеяться? Здесь?"...

Лагерь был обнесен колючей проволокой в несколько рядов. Приземистые одноэтажные бараки, сколоченные из досок, стояли на пустыре. Возле одного из этих бараков бродили люди с опухшими, изнуренными от голода лицами. Их загнали в барак, как только новая партия заключенных появилась на дворе. Неподалеку от лагеря, за колючей проволокой, чернели кладбищенские кресты.

– Видишь, Жемчужный?..
– сказал Андрей.
– Это все жертвы Мудьюга.

Жемчужный взял Андрея за плечи и резким жестом повернул его к себе.

– Не надо... Не смотри туда. И брось об этом думать! Мы будем бороться, мы выживем, - нахмурившись, проговорил боцман.

У входа в барак стоял дородный англичанин в военном плаще. Из-под плаща виднелся красный шнур от пистолета. Чем-то возмущаясь, крича и багровея от собственного крика, англичанин тыкал пальцем в грудь дежурного офицера, который должен был принять вновь прибывших.

– На обыск становись!
– закричал дежурный офицер.

– В тюрьме уже обыскивали... Безобразие!
– раздались голоса.

– Не разговаривать!
– крикнул офицер. После обыска заключенных погнали в барак.

Егоров остался стоять у входа.

– Ты что?
– накинулся на него офицер.
– Иди, а то лучшие нары расхватают.

– Я хочу переговорить с начальством. Передайте ему.., - Егоров кивнул на дородного англичанина, - чтобы всей партии немедленно был выдан дневной рацион. Люди сегодня еще ничего не ели.