Шрифт:
Мы не увидели и остальных Павловичей — не только признанных виновными князей крови Дмитрия Павловича и его сына, но и княгиню с княжной Викторией. По неподтвержденным слухам, супруга осужденного князя отправилась в ссылку вслед за мужем, а княжна крови Виктория проходит реабилитацию после сильнейшего эмоционального потрясения. Остается лишь молиться, чтобы бедняжка восстановила душевное здоровье и вернулась к жизни при Дворе…
Более неугодны Салтыковы, Воронцовы и некоторые Голицыны. И хотя их участие в заговоре не было признано фатальным, в Свете и при Дворе этим семьям более не рады. По мнению некоторых, государь выбрал для них слишком мягкое наказание — ссылка в родовые имения без права посещать Петербург и Москву. Но мы, светские люди, знаем, насколько для аристократа это унизительно…
О том, что стало с супругой и детьми главного преступника Толстого — информации нет… Полагаем, они надежно спрятаны сотрудниками имперской безопасности.
Финальный аккорд
Этот бал стал не только продолжением коронационного дня, но и настоящим зеркалом времени. Империя меняется. Она молодеет, влюбляется, рискует — и это прекрасно.
Петербург, готовься: следующий бал будет уже у нас! Зимний дворец уже преображается к предстоящим церемониям.
И мы не сомневаемся — правление государя Николая Петровича станет новой яркой эпохой в истории нашей империи.
Эпилог
Каменноостровский дворец, Санкт-Петербург
резиденция светлейшего князя Николаева-Ладожского
3 октября 304 года
Утро в особняке на Каменном острове начиналось, вероятно, не так, как положено в день, когда вся твоя жизнь должна измениться.
— Пресса, хозяин. И черный кофе.
Я лениво развалился в глубоком кресле у горящего камина. Чуфта-Агата поставила передо мной поднос с чашкой дымящегося напитка из сервиза, который подарила Таня в прошлом году. Агата, окончательно освоившись в новом теле, грациозно прошла к гигантскому окну от пола до потолка и раздвинула шторы. В зал ворвался солнечный свет и подсветил висевшие в воздухе пушинки.
— Интересно, сколько еще уборок придется провести, чтобы выбить эту вековую пыль? — Задумчиво спросил я, сделав первый глоток.
Агата пожала плечами.
— Прикажу снова здесь все отмыть. Но лучше подождать окончания торжеств.
— Согласен. Что ж, такова особенность старинной недвижимости.
А недвижимость у меня теперь была что надо. Каменноостровский дворец, некогда любимая резиденция императора Александра Первого.
Это было большое двухэтажное здание в классическом стиле. С колоннами, портиками, множеством окон и выходом к воде. Внутри все тоже по классике: светлые залы с высокими потолками, белый мрамор, много воздуха и пространства. И ничего лишнего. После того, как я велел здесь прибрать, разумеется.
Я подтянул пояс халата и бросил взгляд на газеты и журналы, которые принесла Агата. На обложке «Московских ведомостей» — торжественное фото: государь Большой короне, рядом императрица Надежда Федоровна в Малой, чуть в стороне — София и принц Кристиан, Андрей и Астрид. Заголовок гласил: «Коронация Его Императорского Величества Николая Петровича состоялась в Кремле в присутствии высших лиц Империи и иностранных делегаций».
Я перевернул страницу. Там, между репортажем о параде и статьёй о составе нового Высшего совета, было мое имя. «Светлейший князь Ладожский назначен советником по вопросам аномальной энергии. Молодой герой Петербурга — теперь при дворе официально.»
Я фыркнул и отложил газету.
— Ничего нового.
На соседнем подносе рядом с кофейником лежал спецвыпуск «Светского Петербурга». На обложке — официальная коронационная фотография. А вот на одном из разворотов — наш с Идой снимок по случаю объявления помолвки. Ида вышла чудо как хорошо. В зелёном платье и фамильных драгоценностях, с тем самым перстнем на руке и томной полуулыбкой, какая бывает только у Юсуповых.
«Самый молодой герой империи и богатейшая невеста соединятся в браке! Светлейший князь Алексей Николаев-Ладожский и княжна Зинаида Феликсовна Юсупова свяжут себя узами брака в Исаакиевском соборе Петербурга третьего октября 304 года…»
Я допил кофе, поставил чашку на блюдце и огляделся. Агата уже испарилась.
Но в двери тихо постучали.
— Войдите, — сказал я.
Вошёл камердинер Илья, следом — отец и Виктор. У отца на лице — строгая торжественность. У брата — сияющая усмешка.
— Алексей, — сказал отец. — Пора одеваться. До полудня еще далеко, но впереди столько церемоний…
— Не дадут мне насладиться последним холостяцким утром, — отозвался я. — Иду.
В спальне уже были приготовлены два мундира: флигель-адъютанта императорской свиты — с серебряным шитьём, эполетами, блеском пуговиц; и мундир Спецкорпуса, скромнее, с серо-чёрной лентой в петлице и символом корпуса на груди. Я потянулся к последнему.
Отец поднял бровь:
— Уверен, сын? Всё же ты не только офицер. Сегодня ты — светлейший князь, причем своего собственного имени, жених, государственный человек…
— Аномалии не интересуются моими титулами, — сказал я. — И я хочу, чтобы все помнили, кем я стал не благодаря, а вопреки. Пусть знают: я не забываю о своем долге.
Отец не стал спорить. Наоборот, кажется, ему это даже понравилось. Он помог мне поправить воротник, надежно приколол ордена. Виктор молча суетился с моими рукавами.