Будь я местным селянином или горожанином, просто бы дождался, пока весь этот пиздец не пройдёт и спокойно сдох от старости — так проще и понятнее.

А длить это ебучее существование непонятно для чего — увольте, блядь, по собственному желанию!

Я и в родном мире никогда не задумывался о бессмертии, даже гипотетически. Просто знал и знаю, что придёт час, когда я сыграю в ящик и всё закончится. Возможно, к тому моменту я буду дряхлой кучей костей, обтянутой кожей, страдающей от каждого мига существования и обсирающейся в штаны в случайные моменты времени, поэтому встречу этот час с облегчением.

Поэтому у меня есть убеждение, что стремление к бессмертию — это манифест ссыкливого животного, боящегося, что после ничего не будет.

Передаю топор местному палачу, хлеб которого сегодня отнял, схожу с эшафота и иду сквозь толпу прямо во дворец. Люди расступаются и провожают меня неоднозначными взглядами.

До всех в городе доведено, что все эти люди, которых они знали годами и десятилетиями, оказались кончеными мудаками и им одно наказание — смерть, но очень трудно просто так взять и отказаться от сформированных мнений. Да и начальству тут принято верить только напоказ, а в домах, на кухнях, если таковые в них есть, принято беседовать о «реальной политике». О том, как дела обстоят «на самом деле».

Ну, например, можно обсудить появление в городе «ещё одного белого призрака». О Мируле знали все, но не всё — считалось, что это просто влиятельный советник, а не теневой лидер провинции. Посвящённые в тайну пидарасы держали языки за зубами, поэтому секрет сохранялся поразительно устойчиво, а теперь выяснилось, что Мирул — это главпидарас всея Теи, буквально, пивший кровь её жителей. Такое с трудом укладывается в головах горожан и крестьян.

А теперь вместо Мирула новый байгуй, отзывающийся на Вей Та Ли, и он, конечно же, пользуется доверием вана…

Подхожу к городскому фонтану и набираю воду в ведро. Руки по локоть в крови, а скоро ужин, поэтому надо привести себя в порядок, чтобы выглядеть прилично перед ваном-куколдом и его новой свитой.

Водичка ещё тёплая, сегодня был солнечный денёк, поэтому умываться просто приятно.

Желудок с надеждой заурчал, когда я подумал, что скоро ужин.

Во дворце меня встретил прикреплённый ко мне дворцовый слуга.

— Здоров, — пожал я ему руку.

Жители Поднебесной руки не жмут, обычно они приветствуют друг друга поклонами, но я подумал — а хули я должен подстраиваться? Мне привычны рукопожатия, поэтому во дворце вынуждены следовать моим обычаям и традициям, хе-хе…

— Приветствую, великий герой, — поклонился слуга, Чжоу Вужоу.

— Что там насчёт ужина? — спросил я.

— Ван уже начал, — ответил Вужоу.

— Веди, — сказал я.

В обеденном зале дворца было людно — оказывается, ван не может есть в одиночестве и обязательно присутствие придворных, которые сами не едят, а просто смотрят. Это насквозь странная традиция, мне она непонятна и я её не одобряю.

Все молчат, смотрят, а ван-куколд жрёт рис палочками.

Бесцеремонно прохожу через весь обеденный зал и сажусь напротив Реншу. Тот не реагирует, ему уже похуй на такие мелочи, а вот свита напряглась.

Вообще, у этой гастрономической традиции есть смысл: так проще отследить, кто подходил к столу, кто и как трогал еду, поэтому, если ван сыграет в ящик от отравления, будут точно известны все контактёры с его едой.

То есть, это страх правящих кругов быть убитыми ядом и он, к сожалению для них, вполне обоснован. Это у нас считается, что яд — это оружие женщины. В Поднебесной убивать своих врагов ядом не западло, а в чём-то даже почётно, так как есть параллель между способностью незаметно отравить человека и хитростью.

Слуги, заранее оповещённые о моём прибытии, притащили здоровенное блюдо с жареным кабанчиком. Его грохнули по моему заказу — в иной ситуации он бы спокойно жил дальше, потому что на стол вана хрюшек не подают, ведь они считаются не особо уважаемой едой.

Повар, с которым мне пришлось лично общаться, некоторое время выёбывался: говорил, что свинина — это еда простолюдинов и есть, вообще-то, баранина или, хотя бы, говядина, а я сказал, что мне нужен запечённый кабанчик.

— Приятного аппетита, — пожелал я ковыряющемуся палочками в рисе вану и приступил к дезинтеграции кабана. — Уф! Белиссимо!

Часть свиты переключилась на меня и смотрела, как я ем. Мне от этого стало неуютно — ощущение, будто сижу перед голодными сиротами и набиваю свой желудок.

Возможности пообщаться с Реншу не было, поэтому мы ели молча.

Чтобы расправиться с кабанчиком, мне потребовалось примерно двадцать минут. К моменту, когда от него остались только кости, первые его куски уже успели распасться у меня в желудке на что-то полезное для организма, поэтому я мог бы съесть ещё больше, но не стал.