Шрифт:
Из коридора доносились голоса Тао и Эви. По висящему там на стене телефону времен Панчо Вилья они связывались со столицей. Все в этой больничке ветхостью и убогостью напоминало мне мою собственную юношескую практику в системе водздравотдела на Онежском озере.
Владимир вдруг начал бурно дышать и как бы вглядываться во что-то сквозь туман. Врач обратился к нам: «Спросите, как он себя чувствует». Джеф перевел эту фразу на английский. Я перетащил ее в русский: «Володя, как дела, старик? Как себя чувствуешь?»
«Be», – ответил он.
«Лико», – прошептал он.
«Лепно!» – почти выкрикнул он и снова погас.
«Президент! – вбежала в процедурную Тао Каризмас. – Он посылает за ним свой вертолет!»
«Президент чего?» – спросил я.
«Президент нашей страны! Его высокопревосходительство Салинас!»
В конце концов мизансцена образовалась. В центре комнаты под простыней, слегка желтой, лежал профессор Черноусенко. Иногда поднимал колено или делал неопределенный жест рукой. В роли промежуточных переводчиков с Джефом мы осуществляли контакт между русским телом и ацтекским умом. В величайшем пиетете слева застыли белые халаты – рельефы доколумбова периода. Муральную живопись дона Диего Риверы отпечатками болезней напоминали торчащие в окнах лики пациентов. Дверь, ведущая в темный коридор, образовывала раму для парного портрета двух сестер Тао и Эви с их ангельским смешением испанских, еврейских и индейских черт. Одна из них, я вспомнил, говорила, что в Гарварде дружит со студентом Ермолаем Солженицыным. Все давно уже перемешалось, Боже Правый, в человеческом общежитии. От Черноусенко между тем исходили то полоса холода, то какой-то энергетический поток. И тогда он шептал:
Черный ус, черный ус, черный ус моих предков виталВ запорожском пространстве, в периметре черных дыр,И когда кандидатскую диссертацию защищал,Перепутались формулы с дыр-бул-щил.«Комсомолец» разваливался по частям.Говорили ему: В океан не ходи!Пионерское детство, однако, блюло на часахБольшевистскую физику вместе с Роже Гароди.Америций-120 шестнадцать веков проникалВ эпителий народа, творя абсурдизм во плоти,А другой америций, как сытый, икал,За шестнадцать минут все пожрав на пути.Петра Келли, я думал, что ты коммунист,Не сочувствовал «зеленым», думал: изъян!А теперь просто вижу, как ты падаешь вниз,И с тобой – генерал Бастиан.То ли падаешь вверх средь кометных шиншилл:Исчезает зеленый германский рай.Черен был черный дыр, черный бул, черный шил.Ауфвидерзеен, майн самурай!Как мы молоды были, когда курили махруИ строили совковые атомные города!Кругло-квадратный большевистский хрущДаты жирного счастья назначал тогда.Физик лирика сильно тогда понимал,В твисте огненном крутил Тарковский Андрей,Индустрия маячила свой шершавый маял,Дул по строчкам гиперборей.Возникал мотоцикл, возникает и нынче он, мча,И махновцем загульным ревет, матерясьв самогонном плясу.Раздави на лету, мотоцикл, паука-стукача,И возникни опять, словно Фауст, продавшийся псу!Кто продулся в той сделке, чей слаще искус?Черный пудель крутит свой хвост.Пожирающий время Чернобыль, как кактус,топорщит свой ус.Древо жизни шумит, ДНК приглашает в хаос.Кто трехглавых телят не видал, пригласимК речке Припять, принять ее гать,Над которой развесил красные свои волосыВсесоюзный физический гад.В мексиканской глуши суждено мне пропасть.Отдаю свое сердце жрецу!Вот и лопасти плоско лопатят лопасть:Стокопытно лететь жеребцу!Кто прислал мне такой стокопытный презент,Сам себя бьющий вспышками шпор?Опускается в койку мою Президент,Приглашает в «Эксцельсиор».