— Зачастили вы что-то ко мне, — произнёс он устало.

— Да вы ведь сами говорили, что вас никто не посещает, — произнёс я. — Вот решил прийти в гости.

— Ну да… Даже не знаю, радоваться этому или нет. Всё-таки, лишь день остался мне на этом свете, — произнёс он с горечью.

Я подметил, что под его глазами залегли тени — это без учёта того, что один глаз был подбит. Лицо потемнело и осунулось, о былой бодрости не было и речи. Уставший, он был… видимо, не спал всё это время, только и думал о предстоящей казни.

— Ну как вы здесь? — выдохнул я. — Я вот вам гостинцев принёс.

— В целом не плохо, если не брать в рассчёт, что я будущий мертвец, — с горькой усмешкой произнёс он. — За гостинцы спасибо, только вы перестарались — столько я съесть не успею, — хмуро добавил он, глядя на разбросанные пакеты.

Набрал полную грудь воздуха хотел высказать по этому поводу Медведеву, но он посмотрел на меня — хмуро так посмотрел, что я осёкся на полуслове, словно стена ледяная между нами встала.

— Если вы будете меня переубеждать в том, что мне надо бежать, прошу вас — не делайте этого, — произнёс он, перебив меня резко. — Не вводите меня в искушение. Я хочу умереть как воин, с остатками чести, пускай никто этого и не оценит.

Я выдохнул, искоса глянув на него. Понятное дело — человек решение принял, и менять его не собирается.

— Я лишь хотел сказать вам — не отчаивайтесь, — произнёс я осторожно. — Я вас ни к чему не призываю, прекрасно понимаю, что честь для вас не пустое слово. И не один вы мне это говорили — тот же генерал Петрищев сказал — что вы человек чести. И полковник Горин твердит, что вашу честь нужно уважать. Но что бы там ни произошло, прошу вас — не принимайте это как посягательство на вашу честь. Просто очень много хороших людей, хотят, чтобы вы и дальше жили. Я в их числе.

— Спасибо вам за надежду, господин Пылаев, — хмыкнул Медведев, в голосе его прозвучала едва заметная теплота. — Но я не побегу, я уже сказал.

— Я вас к этому не принуждаю, — произнёс я мягко.

— Спасибо за то, что вселяете в меня надежду, — продолжил он, и голос его дрогнул слегка. — Я вот сижу здесь уже какой день, и внутри как будто бы всё пересохло. Ни одной капли жизни внутри нет, словно высохший колодец. А тут вы вдруг появляетесь со своей лаской, и сердце биться начинает, кровь по венам струится, снова чувствую себя живым. Хотя и немного осталось…

Он замолчал, рукой провёл по лицу. Видно было — храбрится, не хочет показывать слабость.

— Знаете, что я вам скажу? — вдруг оживился он, и в глазах мелькнул прежний огонёк. — Столько книг я перечитал, столько людей повидал, на которых хочется равняться. Больше всего я боюсь, что разочаруюсь в этих людях и в тех книгах. Не хочу признавать, что это всё враньё. Достойным человеком можно быть — и даже если для этого нужно просто достойно умереть, я готов к этому.

Мы помолчали.

— А сейчас, господин Пылаев, вижу, что вы хотите мне что-то ещё сказать. Но не нужно. Я последние дни хочу побыть один. Спасибо вам за угощение. Если вдруг вас пустят на мою казнь, это будет хорошо.

Признаться, я не только гостинцы Медведеву принёс — всё-таки правильно он говорил, что никто его даже не посещает. Главной целью было наладить мосты, подружиться с ним. Чтобы, когда придёт время, у него было меньше сомнений — идти ли на службу Пылаевым в случае успеха предприятия.

Но чувствую, что лучше его сейчас и правда не дёргать. Пускай побудет в своих мыслях. Всё-таки он не девушка, чтобы его утешать. Человеку его калибра возможность побыть с собой и подумать значит куда больше, чем поддержка окружающих.

Я лишь кивнул.

Взглянул на свою ласку — белка, поняв, что нам пора уходить, высунула мордочку из пакета и посмотрела на меня укоризненно. В её зубках был зажат маленький блинчик, и всем своим видом она показывала, что этот блинчик она отдавать никому не собирается. И прежде чем она его не доест, нечего даже и думать о том, чтобы забирать у неё еду или пытаться втянуть её в изнанку.

Она с чрезвычайной скоростью проглотила блинчик, затем, недовольно фыркнув, подскочила к Медведеву. Запрыгнула тому на колени, ткнулась носом в живот. Он сначала посидел немного, рассеянно глядя на неё, потом на его лице появилась первая за всё это время искренняя улыбка, и он почесал ласку за ушком.

Белка уткнулась в его живот лбом — мол, не переживай, нормально всё будет, хозяин придумает, как тебя вытащить. Затем, соскочив с его ног, приблизилась ко мне и встала столбиком — ну чистый сурикат. Она уставилась на меня, повернув голову набок — мол, ты так и будешь сидеть?

Недолго думая, я провалился в изнанку.

Когда я пришёл к Мартынову, меня встретил дворецкий. Он проводил меня в комнату, где купец медитировал. Картина предстала поистине колоритная.