— Приготовьте беседку, — повелел герцог. — Ту, что средь яблонь. Я желаю говорить с моей дочерью и управительницей нашего владения. Наедине.

Мимо проковылял Дан-Шин, вежливо склонил голову, коснувшись шляпы. Ради этого калеке пришлось остановиться, переложить костыль в другую руку, балансируя на одной ноге. Герцог мог бы оставить без внимания нелепые телодвижения простолюдина, и, тем не менее, дернул подбородком в ответном кивке. Дан-Шин перестал быть императорским комитом и не получил новое назначение, однако герцог уже предложил, как наилучшим образом использовать верного слугу на благо Двора и лично Императора. Полезный человек, имеет смысл продемонстрировать ему снисходительную милость. Опять же — выходец из низов и Шотан друг друга ненавидели раскаленной добела ненавистью, глядишь, и пригодится когда-нибудь враг заклятого подельника

Пока герцог обменялся нужными приветствиями и верными словами, пока спустился по лестнице, маскируя слабость и боль в суставах под степенную неторопливость, Флесса позволила разоблачить себя от доспехов, обтереться мокрыми полотенцами, а также переоделась в более соответствующую одежду, как обычно — комбинацию красного и черного. Но без особо вызывающих и обтягивающих элементов, памятуя о сердитом ханжестве и морализме старика.

— Отец мой, — Флесса привычно склонилась (с достоинством и не очень глубоко, надо сказать), поднесла к губам милостиво протянутую руку, имитируя поцелуй герцогского перстня.

— Дочь моя, — кивнул Удолар.

Они бок о бок прошлись вдоль дворцовой стены, свернули на вымощенную желтым кирпичом дорожку. В стороне молча стояла компания из десятка служителей Церкви обоего пола, примерно поровну мужчин и женщин, да не простых, а, можно сказать, демонстративно бедствующих. Ничего сколь-нибудь роскошного или цветного, ни клочка меха, дорогой ткани, металла ценнее стали, из которой были сделаны кольца Пантократора. Лишь стеганые халаты черного цвета с широкими кушаками, повязанными наподобие сумок. Налобные повязки с вышитыми Именами Атрибутов Господа. Плетеные сандалии на старой кожаной подошве. Лишь прически выбивались из каноничного образа подвижников — не голые черепа или косички, а длинные волосы плюс выбритые виски. Даже у женщин. Так часто стриглись воины, чтобы солидная шевелюра дополнительно защищала голову под шлемом и притом не закрывала обзор по бокам.

Предводитель бережно прижимал к широкой груди кожаный мешок для хранения документов, набитый свитками до упора.

— Что здесь потеряли церковники? — пренебрежительно спросила Флесса, покосившись на депутацию служителей Господа.

— Надеются дождаться Его Величества, — криво хмыкнул герцог.

— Разве он им не дал аудиенции? — озадачилась молодая женщина. — Мне казалось, повелитель благосклонен к Людям Молитвы. Особенно после перехода в истинную веру.

— Когда ты, в конце концов, научишься различать движения внутри Церкви? — досадливо поморщился отец. — Это не архонты, а Демиурги. Да еще провинциальные, нового устава. Полемархия их пока не ущемляет, но и не одобряет. Эти явились с перечислением вин и обид, чинимых дворянством. Разграбленные монастыри и церкви, отобранные угодья, поборы, и так далее.

— Обиды, — пробормотала Флесса, чувствуя определенную неловкость. Череда усобиц, которые герцогство запада развязало с приходом новой управляющей, включала и все перечисленные деяния. Война требует солдат, воинам надо платить, а денег всегда не хватает. Так удобно восполнять недостачу за счет паразитов, которые не пашут, не сражаются, а лишь бормочут красивые словеса и обирают прочие сословия якобы во славу Господа. Как будто Пантократору, Создателю всего на свете, нужно серебро и золото, Им же сотворенные… Так что в списке обидчиков нищих «лапотников» наверняка значится и ее, Флессы Вартенслебен, имя.

Отец истолковал ее смущение по своему, кратко пояснил:

— Счет разоренных монастырей пошел на десятки. У нас пока не хватает сил, чтобы защитить всех. Да и полемархия не стремится наводить порядки. Провинциальное духовенство зарвалось, ударилось в ереси, возомнило, что знает лучше, как молиться Господу нашему. Архонты полагают, что смутьянам полезны страдание и бедствия. Чтобы в будущем они проявляли больше послушания и ценили защиту от местечкового произвола. Поэтому жалобщики ждут…

— И не дождутся, — негромко закончила мысль Флесса. Ей не нравилась новая мода церковников на полувоенные стрижки, было что-то глубоко неправильное в том, как безобидные трепачи, способные лишь гудеть в дудки да рассказывать сказки черни, начали подражать благородному сословию. Тем более женщины.

— Именно так, — согласился герцог.

Дорожка привела к небольшой, но изящной беседке под высокими яблонями. Охрана и свита обеих благородных персон осталась поодаль, чтобы не мешать господам. Наготове были напитки, в том числе подогретые, подушки, шерстяные пледы, однако дочь и отец игнорировали удобства.

— Не одобряю, — брюзгливо сообщил герцог, аккуратно уместив седалище на деревянную скамью, покрытую изящной резьбой. Зад болел так, будто кости желали прорвать истонченную кожу и плоть, лишенную жира. Анатомическая кираса из смолы, скрытая под мантией, давила на грудь и плечи, словно кольчуга. Хотелось закричать и сделать что-нибудь страшное, дабы окружающие содрогнулись. Однако… не время и не место.

— Когда в семье добрый десяток детей, не суть важно, больше одним или меньше, — продолжил он. — Но Вартенслебенов не так много, и нет пользы в том, что из тебя вышибут дух на манеже.