Василий Егорович снова тяжко кашлял.

В яме в котле бурлила вода.

Михась вдруг снова вспомнил замечательных парней Сашу Иванченко и Сашу Иванцова, которые в прошлом году погибли вот у такого же котла. Вот так же кипела вода. И так же шевелились в ней снаряды. Только их было меньше. Всего три штуки. А здесь сейчас - девять. Котел больше. Как раз Саша Иванцов отогнал тогда Михася, заглянувшего в котел. Отогнал от костра очень грубо и даже пообещал набить морду, если он не отойдет.

– Уйди, сопляк!
– закричал как сумасшедший.

Михась, понятно, тогда обиделся. Но когда он отошел, даже отбежал, обиженный, - раздался взрыв. И обоих Саш - Иванцова и Иванченко - убило взрывом. Они вытопили двадцать девять снарядов. А на тридцатом их убило.

11

Вода бурлит в котле.

А Василий Егорович все еще надрывно кашляет, одной рукой опираясь о наковальню. И Михась опять в затруднении, опять не знает, как быть, что предпринять.

Наконец он говорит в полной растерянности:

– Может, убавить огонь?

– Не надо, - сердито откликается Бугреев.
– Погоди. Я сейчас. Я сейчас сам...

Он медленно спускается в яму. И Михась без размышления спускается вслед за ним.

Михась внимательно смотрит в котел, где, как крупные бесхвостые, безголовые рыбы, подрагивают в кипящей воде снаряды. Нет, Михась не испытывает тревоги. Даже рад, что теперь никто не гонит, не может прогнать его от котла. Он стал старше. На год стал старше. Никто теперь не скажет, что он - сопляк. Он такой же, как и все. И не верит, что может быть взрыв. Василий Егорович - опытный человек, был главный механик - не допустит до взрыва.

Бугреев не убавляет огонь. А напротив, прибавляет. Нажимает ногой на деревянную планку поддувала. Берет большие кузнечные клещи - вот они зачем нужны - и пододвигает снаряды к самому желобу.

– Порядок, - говорит он, увидев, как в желоб начинает тихо стекать пока из одного снаряда тонкая струйка светло-коричневой жидкости.
– Какао, улыбается Василий Егорович, поддерживая снаряд клещами.

Михась смотрит на него сбоку, замечает его улыбку и сам улыбается. И хочет сказать что-нибудь ободряющее, хочет придумать, вспомнить что-нибудь хорошее, чтобы замять тот неприятный разговор о положении на фронтах, тревожный, ненужный разговор, обессиливающий сердце.

– Это лучше всякого какао, - кивает Михась на жидкий тол, вытекающий уже из другого снаряда.
– Лучшее угощение для немцев.

– Неплохое, - все больше веселеет Василий Егорович.

И Михась воодушевляется. Рассказывает, как они раньше, в сорок первом году, подрывали немецкие эшелоны, когда плохо было с взрывчаткой и не умели еще по-настоящему ставить мины. Приходилось на уклоне развинчивать рельсы и оттягивать их в сторону на проволоке при подходе поезда. Тогда еще немцы не охраняли дороги. А теперь делается все по-другому. Возьмешь ящик какой-нибудь деревянный, заложишь туда тол и еще немецкую гранату, присобачишь к ней метров двести, двести пятьдесят шнура. Прикопаешь этот ящичек на хорошем месте на железнодорожном полотне и ждешь поезда. Другой раз долго ждешь. Дождь идет, но как-то дождя не замечаешь. Весь трясешься от нетерпения. Потом вдруг - та-та-та... Поезд. Шпалы дрожат. И тут, только паровоз или первый вагон на твою мину наедет, дергаешь шнур изо всей силы, быстро.

– Я еще в детстве, когда был маленький, тоже со шнурком, с веревочкой снегирей ловил, - засмеялся Михась.
– Но это, конечно, сравнивать нельзя. Тут рванешь шнур - и самому даже станет страшно. Ка-ак жахнет, как жахнет! Грохот на весь лес. Ужас! Ревут, стонут! Ведь другой раз сотни солдат. Ужас как ревут! Особенно вот сейчас осень, далеко слышно...

– А не жалко?

Это спрашивает Феликс, незаметно вошедший в сторожку и наклонившийся над ямой.

– Неужели не жалко?

Михась вздрагивает от неожиданности.

– Кого это жалко?

– Ну, этих людей?

– Каких людей?

– Ну, которые в поезде едут.

– Так это ж какие люди? Фашисты.

– Все равно, наверно, люди.

Василий Егорович выбрасывает клещами из котла пустой снаряд, говорит Феликсу:

– Унеси его, выброси. Знаешь куда? За склеп, в яму. И уходи отсюда. Если что-нибудь с тобой здесь случится, мамаша мне башку оторвет. А эти люди, которых ты жалеешь, могут каждую минуту сюда явиться и всех нас передушат. Понятно? Иди отсюда! Я же тебе велел там стоять и смотреть. Как же ты свой пост бросил?

– Там Ева стоит. Она велела мне пойти погреться. У меня рука стынет.

– Иди, иди, - все-таки настаивает отец.
– Иди отсюда. Скажи Еве, чтобы она выбрала десятую могилу. Помнишь десятую? У белого ангела с крестом и с веткой. И потом сюда привезете снаряды. Могилу, скажи, чтобы она опять закрыла дерном. Иди, сынок. По-хорошему прошу...

– У меня рука стынет, - жалуется Феликс, сиротливо прислонившись к косяку двери.

– Ничего, потри ее. И ты уж немножечко погрелся. Беда с парнем, вздыхает Василий Егорович, поднимая руки над головой, чтобы впустить хоть чуточку прохлады в прорези рубахи.