– Ну как не бояться? Мы же, слава богу, живые. А живой всегда чего-нибудь боится. Вот возьми меня. Я нахожусь, можно сказать, между двух огней. Меня рано или поздно все равно обязаны повесить или же застрелить, то ли немцы, то ли свои же партизаны.

– Партизанам-то для чего вас вешать? Напротив, Казаков, вы знаете, как про вас сказал? Это золотой мужик, он сказал, вполне надежный.

– Казаков, он, конечно, самостоятельный мужчина, - усмехнулся Сазон Иванович.
– Мы уже с ним во второй раз ведем дела. Казаков, конечно, меня в обиду не даст. Но сейчас же с севера к нашему району подошел Лазученков. У него партизанский отряд как бы не побольше вашего. Он в Якушеве, говорят, весь немецкий гарнизон в одну ночь раскрошил. А там гарнизон был громадный. Не меньше двух рот стояло, не считая полицаев. И вот теперь Лазученкова хлопцы - почти что ночи не проходит - ко мне стучатся: "Дай бульбы, дай картошечков". Немцы днем донимают. А эти хлопцы ночью стучатся. И вот кому откажешь, тот тебя и повесит запросто. Канашевич Макар Макарыч был до меня поставлен немцами на должность. И немцы же его повесили. А за что? За то, что двум богам служил. И партизанам и немцам. А какой ведь был превосходительный мужчина. Помнишь Канашевича?

– Ну как же, я учился у него.

– И вот повесили.
– Сазон Иванович снова вынул кисет.

Михась заметил, что руки у него трясутся.

– Давайте я вам заверну.

– Заверни.

Михась оторвал клочок от тонкого листа немецкой газеты, насыпал в него махорки и ловко, со знанием дела, свернул самокрутку.

– Сам-то не куришь?

– Курил, - сознался Михась.
– Еще когда в деревне жил - курил. Тайно от матери. Баловался. И тут у Казакова в отряде тоже. Но летом он собрал нас, человек десять курильщиков, и приказал прекратить. Говорит, взрослые и то не могут бросить эту привычку, а тут еще молокососы взялись туберкулез себе наживать. "Если, говорит, захвораете, кого вы обрадуете? Только Гитлера". Ну я тут же отвык.

Их с громыханием и дребезгом обогнал грузовой автомобиль, крытый брезентом. Из-под брезента, развевавшегося от быстрой езды, высовывались ящики с черными немецкими буквами. Михась хотел разобрать буквы, угадать, что в ящиках. Не удалось.

– А грузовик-то, ты заметил, наш, - мотнул бородой Сазон Иванович. Наша трехтонка.

– И верно, - огорчился Михась.
– Много они все-таки нашего нахапали.

– И хвалят. Грузовики, вот эти наши трехтонки, немцы особенно хвалят, затянулся Сазон Иванович и огладил бороду, выпустив в нее пахучий дым. Говорят вроде того, будто не думали, что у русских есть такие машины. Мечтали, наверно, в том духе, что мы по-старинному еще лаптем щи хлебаем...

Вдоль дороги на обочинах валялись железные бочки. Из некоторых медленно вытекала на солнце густая черная жидкость.

– Битум, - издали угадал Сазон Иванович.
– Ты гляди что! Дорогу опять чинят. Стало быть, рассчитывают еще надолго задержаться у нас. И зятьки гляди как стараются.

– Где зятьки?

– Разве не видишь, кто работает, - кивнул Сазон Иванович на здоровых парней, долбивших дорогу ломами и кайлами.
– Это же все бывшие окруженцы. Из одного немецкого окружения вышли и в другое, в бабье окружение, попали. Угрелись на деревенских харчах, в зятья устроились. И горя мало. Пусть там, мол, кто-то воюет. А вы, партизаны, их не тревожите. Это же резерв.

– Кто?

– Резерв, говорю. Или Власов их к рукам приберет, или немцы в Германию отвезут, снаряды делать. А по-настоящему-то, по-хорошему - это вы должны, партизаны их в леса увести. Они же воевать обязаны.

– Это не простое дело, - сказал Михась, вдруг почувствовав себя обязанным объяснить, почему вот эти бывшие наши солдаты тут работают на немцев.
– Мы, конечно, ведем среди зятьков разные беседы. Кое-кого выводим к себе. Вот я, например, сейчас вам расскажу про одного бывшего зятька, про Лаврушку. Это такой замечательный, оказывается, человек. Просто я даже не знаю, какой это замечательный...

– Дядя, дай закурить!
– закричал молодой парень, бросив лом, и почти подбежал к телеге, когда телега уже съезжала с развороченной дороги, чтобы обогнуть ее полем.
– Или докурить дай!

– Вот я дам тебе сейчас кнутом по заднице, - весело погрозил Сазон Иванович.
– Попроси у немца. Вон он курит.

На взгорье на солнцепеке действительно сидел с дымящейся сигаретой немецкий конвоир, зажав в коленях автомат.

– Цурюк, - заревел он, увидев еще двух парней, бегущих к телеге. Цурюк!

– У немца не забалуешь, - засмеялся Сазон Иванович.
– Это не при Советской власти. Немец - ведь он чуть что - сразу же даст прикурить. Нет, у него не забалуешь. Цурюк.

Похоже было, что Сазона Ивановича даже веселила сейчас эта простая мысль, что "у немца не забалуешь". Он как будто даже радовался, что немец так строг и беспощаден.

Сазон Иванович курил и смеялся, оглядываясь на парией, чинивших дорогу.

Докурив, хозяйственно заплевал окурок и снова стал серьезным, даже хмурым.

А у Михася вдруг пропало, желание рассказывать про Лаврушку. Михась тоже почему-то нахмурился.

Объезд растянулся чуть ли не на километр. Ехать пришлось через поле по старой сухой задубевшей колее среди скошенной ржи.

– Отец-то у тебя в армии, на фронте?
– как бы спросил и как бы сам же и ответил Сазон Иванович.
– Ничего не слыхать? Да и как услышишь-то? А может, уже и в плену. Много он наших в плен побрал...

– Едва ли.

– Что - едва ли?

– Едва ли мой отец в плен согласится пойти.