ДА: Сэм Денвер и его ранчо Дабл-Ки напомнили мне истории про старый Голливуд в сочетании со сценами из Широко закрытых глаз. Но ваш роман создан задолго до фильма. Что вас вдохновило?

ДШ: Когда я жил в Нью-Йорке, то частенько зависал в Убежище Платона [76] и клубе Адский пламень. Там я видел кое-что реально хардкорное. А потом увлёкся панк-роком, в этих кругах, околосценических, всякое бывает, вы знаете. Кроме того, я опирался на некоторые источники, и... в общем, просто представлял себе, как бы это могло быть, исходя из самой идеи Акишра.

ДА: Акишра — создания, сделавшие бы честь Лавкрафту. Незримые демоны, паразитирующие на человеческой зависимости. Будь они реальны, стоило бы отнести любую зависимость на их счёт?

ДШ: Акишра — плод моего воображения, хотя, как я уже говорил, идея зиждилась на индийской легенде. Для меня это, по большому счёту, лишь полезная аллегория: наш мозг довольно примитивен, склонен поддаваться наслаждению, Акишра же умеют извлекать выгоду из этой склонности, усиливать наши слабости, питаться ими и загонять нас всё глубже и глубже, пока не начнёт доминировать самое скверное, что в нас есть. Акишра — как наркоторговцы. Барыга — не наркотик, он просто впаривает это дерьмо.

ДА: Это тёмная и жестокая книга, но вам, кажется, очень важно напомнить читателю, что конец её обещает надежду. Вы стремитесь обнадёжить тех, кто лечится от своей зависимости?

ДШ: Да. Я сам через это прошёл. Я видел сотни людей в этом состоянии. Я уже говорил, что некоторые из самых жутких людей, какие мне попадались, плотно сидели на наркотиках, а некоторые из лучших встреченных мною людей либо употребляли наркоту в прошлом, либо лечились от неё, когда я с ними сталкивался. Я знаю, бытует мнение, что бывших наркоманов не существует: есть только те, кто воздерживается. Десять, двадцать, тридцать лет и так далее. Чтобы завязать, им понадобилось поработать над собой. Стать лучше. Стать чище. Не то чтобы я намеренно придал книге счастливый конец (всё относительно, и не такой уж он счастливый), но я чувствовал, что обязан подчеркнуть: надежда остаётся, и свет в конце туннеля есть.

Перевод на русский К. Сташевски.

Когда русский издатель Джона Ширли попросил меня написать эту заметку, я почему-то первым делом вспомнила, как характеризовал положение дел во французской живописи конца XIX века Джон Хьюстон, режиссёр Мальтийского сокола. Не знаю, почему. Может быть, я слишком влюблена в нуар и чаще статистически нормального пересматривала этот фильм, а может, оттого, что в самой масштабной работе Ширли, трилогии Песнь под названием Юность, главные события разворачиваются именно на французской земле.

Боб Флаэрти вернулся к изначальному: оставил единственный светильник и установил порядок теней.

Немного аналогичная ситуация сложилась в фантастике на безрыбье 1970-х и начала 1980-х гг., когда явились киберпанки. Пожалуй, ещё интересней другое обстоятельство: почти одновременно выброс творческой энергии такого накала, что свет его до сих пор доходит до нас через годы и позднейшие эпигонские наслоения, произошёл в иной сфере интересов героя этой статьи — рок-музыке.

Откуда пошёл киберпанк? Однозначного ответа уже не получишь. Те, кому интересна история фантастики, часто исчисляют киберпанковский прорыв с 1984 г. Действительно, Нейромант Уильяма Гибсона тогда получил столько наград, что к медальному показателю этому для дебютной книги подобрались лишь через много лет Паоло Бачигалупи с Энн Лекки (у последней, впрочем, шансы побить рекорд ещё есть).

Но это не универсально применимое решение задачи, найдётся и вдоволь альтернативных калибровок. Можно вспомнить Моя цель — звёзды Альфреда Бестера, Убик, Пролейтесь, слёзы... и Полный расчёт Филипа Дика, Девочка, которую подключили Алисы Шелдон (Джеймса Типтри-младшего), Подлинные имена Вернора Винджа... У киберпанка было несколько фальстартов, и лишь в середине 1980-х новый жанр, что называется, расчихался, вовсю заревел мотором. А уж потом (раскавыченный оммаж Джеку Расселлу из Great White) понёс читателей по ночному хайвею, в объятия большой белой акулы.

После манифеста имени Зеркальных очков и Вакуумных цветов Майкла Суэнвика до публики дошло наконец, что не Гибсоном единым жив киберпанк. Настал-таки день, когда сыны киберпанка стянулись предстать пред фэндомом в силе и славе своей, а между ними пришёл и Джон Ширли. Пациент Зеро. Из написанного Гибсоном и Ширли совместно сходу обычно называют только Принадлежность (кстати, чтоб два раза не вставать: швейцарцы из Gotthard, думаю, вдумчиво вкурили её при съёмках официального клипа на Feel What I Feel), но это не значит, что Пациент Зеро и Граф Зеро мало знакомы. Сам Гибсон вспоминает: