Он выдохнул и вспомнил, сколько пил в последнее время и как искривились его мысли. Только прошлой ночью он сел в машину, чтобы поехать к дому Паркер, даже проехал три мили с банкой пива между ног, прежде чем спросил себя: «И что ты будешь делать? Сидеть в машине напротив и ждать, пока её родители уйдут? Как долго пройдёт, прежде чем они вызовут копов? А если Паркер сама их вызовет, кретин? Думаешь, переписка — это проблемы, а преследование — нет?»

Вообразить, что дерево сдвинулось, было ерундой по сравнению с другим бредом, что лез ему в голову.

И оно не двигалось, потому что деревья не ходят. Может, это вообще другое дерево. Он увидел те же две выемки, похожие на глаза, но у многих деревьев такие есть. Только нет. Он подошёл ближе, осторожно ступая среди корней, и вскоре нашёл то, что искал: надписи, вырезанные на древесине.

12.04.39

и

НАХУЙ ЭТО ДЕРЕВО

«Нахуй это дерево» — забавная фраза для ствола. Но он и сам был злым ребёнком, жаждавшим что-то ранить, уничтожить. Он злился на отца — не за измены матери, а за то, что попался. Злился на мать за то, что она недостаточно интересна, чтобы удержать мужа от траха с зубными гигиенистками, и ещё больше — за то, что вышла замуж за человека, которого он презирал, за того, кто мог выбить книгу у него из рук, чтобы привлечь внимание. Он бушевал весь тринадцатый год своей жизни, и в те дни он воткнул бы нож в дерево, в шину, в ногу отчима — будь у него нож.

Он напомнил себе, что не был знатоком леса, и даже в этом небольшом участке легко заблудиться. Он до сих пор иногда терялся, пытаясь найти нужную аудиторию, хотя преподавал в УМО уже два года. Если ему действительно казалось, что сикамор подполз ближе к тропе, значит, он пил слишком много... или слишком мало.

Один из корней шевельнулся и обвил его лодыжку. Колени подкосились, в кровь ударила ледяная волна адреналина. Он отпрянул, сдавленный крик застрял в горле, и тут он увидел, что это не корень, а кот, мурлыкающий, трётся о него. Он чуть не швырнул его ногой, но вовремя остановился. Может, он и не был образцом добродетели — последние события это подтверждали — но Деннис ещё не дошёл до того, чтобы пинать безобидных животных. Кот испугался не меньше его, не ожидая такой резкой реакции. Он выгнул спину и уставился на Денниса глазами неестественного, почти галлюцинаторного голубого цвета. Он знал этого кота — видел его у бродяги возле «Мобил».

Во рту пересохло, он дрожал, но одновременно хотелось смеяться. Может, сегодня стоит полегче с ром-колой. Он повернулся, наклонился, чтобы почесать кота за ухом, но тот прижался к земле и зашипел. Деннис отступил — прямо на корявую ветку, которая впилась ему в шею. На этот раз он вскрикнул. Кот рванул прочь, шумно продираясь сквозь кусты.

Он схватился за шею, потом опустил руку и увидел каплю крови. Покачал головой.

— В последний раз поворачиваюсь к тебе спиной, — сказал он дереву.

...

Жена позвонила, сообщив, что пришла почта. Что-то официальное, от университета. От этой мысли живот свело, будто проткнули шампуром. Это будет вызов на разбирательство перед деканатом. Хелена сказала, когда её не будет дома. Видеться с ним, когда он придёт за письмами, она не хотела. Он понял. Она сказала, что в конце недели уезжает на Кейп-Код.

— Одна или с кем-то? — спросил он.

Она ответила, что это его не ебёт, потом смягчилась и сказала, что встречается с подругами из колледжа, берёт неделю отпуска, чтобы пить белое вино, есть мороженое и плакать о плохих браках.

— Сегодня я поняла, зачем ты написал ту книгу, — сказала она. — О скандалах. Сама идея тебя заводила. Унизить кого-то. Унизиться самому. Сделать что-то тайное и неправильное. Чем неправильнее, тем горячее, да?

— Затягивает, как героин, — сказал он. Он никогда не врал Хелене. Ещё одно его правило: никакой лжи. Он обходил его, просто не рассказывая ей многое. — По крайней мере, я предполагаю, что как героин. В колледже я раз попробовал кокаин и неделю боялся, что окажусь на улице, отсасывая дальнобойщикам за дозу. У меня не хватило духу стать наркоманом.

Она рассмеялась. Невесёлым смехом.

— Хорошо, что у нас нет ребёнка, — сказала она. — Ты испортил жизнь только одному ребёнку, и это не наш. Могу утешаться этим.

— О, бред. Ей двадцать, не двенадцать. Это она начала. Она отправила первый намёк, первое фото.

Паркер Таунсенд в их разговорах всегда была просто «она», будто её имя — токсичное вещество, которое нужно держать в закрытой банке.

— Как ужасно для тебя, — сказала Хелена. — Ты стал жертвой.

Она снова рассмеялась без радости.

— Тебе хоть раз приходило в голову, что, может, ей не нужно было, чтобы ты поддерживал её фантазии о самоуничижении? Может, ей нужно было, чтобы ты был нормальным человеком? Отвёл в сторону и сказал: «Ты попросила быть твоим руководителем, так что вот мой совет. Ты хорошая девочка, но нам не стоит работать вместе, и я думаю, тебе стоит поговорить с психологом». Но ты не мог этого сделать и получить то, что хотел.

— Если я так её хотел, почему мы ни разу не встретились в отеле?

— О, Деннис. Я не говорила, что ты хотел её. Ты хотел этого. Хотел разбить свой брак, работу, жизнь — всё на тысячи блестящих осколков.