Они играли за столом прямо за дверью кабины пилота. Кзанол—Гринберг был настойчив. Он играл и одним ухом следил за радио. Кзанол держал его включённым, так как полагался на игру другого человека.

После минуты молчания донёсся голос Гарнера, скрипучий и слегка искажённый:

— Для меня это звучит так, словно все зависит от того, где они сядут. Мы не можем управлять ситуацией. Лучше придумать что-нибудь ещё, хотя бы на крайний случай. Что у вас есть, кроме снарядов?

Приёмник жужжал и мягко потрескивал от звёздных помех.

— Я хочу, чтобы мы слышали обе стороны, — рявкнул Кзанол. — Ты хоть что-нибудь понял?

Кзанол—Гринберг покачал головой.

— Мы не услышим ответа. Им, конечно, известно, что мы — в мазерном луче Гарнера. Но, похоже, они знают что-то такое, чего не знаем мы.

— Четыре.

— Беру две. И всё равно приятно было узнать, что они не могут в нас стрелять.

— Да. Ты сделал хорошо. — Кзанол говорил властно, но рассеянно, используя традиционную фразу поощрения раба, который проявил уместную инициативу. Его глаза следили за картами. Он так и не увидел смертельной ярости в лице партнёра. Он не почувствовал бури, которая бушевала над столом, когда разум Кзанола-Гринберга сражался с бешенством, а оно так и не сменилось хладнокровием. Кзанол мог умереть в этот день, завыв от боли, когда дезинтегратор кромсал бы его скафандр, кожу и мышцы — он мог умереть, так и не узнав причины своей смерти.

Десять дней двадцать один час с момента старта. Ледяная планета висела над ними, огромная и грязно-белая, с ослепительными световыми эффектами, которые дурачили древних астрономов. С Земли видны только яркие сполохи, и это было очевидным доказательством наличия на Плутоне плоской, почти отполированной поверхности, из-за чего планета и представлялась очень маленькой и очень плотной.

— Довольно крохотная, — произнёс Кзанол.

— А что ты хотел от спутника?

— Такой была Ф28. Даже для белковых она казалась тяжеловата.

— Действительно. Уф! Посмотри на тот большой круг. Выглядит как огромный кратер метеорита, правда?

— Где? А, вижу. — Кзанол прислушался. — Он там! Радар ощущает его холод. О, Бессилие! — добавил он, вглядываясь в радарный телескоп глазами пилота. — Можно почти разглядеть его в форму. Но нам придётся подождать следующего витка и только потом садиться.

Большой корабль медленно пошёл на разворот, пока его двигатель, наконец, не оказался соплом к орбите.

Флот Пояса оставался на почтительном расстоянии — весьма почтительном: в четыре миллиона миль. Без телескопа Плутон был едва заметным диском.

— Пусть каждый задумает число, — сказал Лев. — От единицы до сотни. Когда я получу ваши числа, то назову своё. Затем мы вызовем Гарнера, и пусть он выберет. Тот, кто окажется ближе к задуманному Гарнером числу, будет ОН.

— Три. Двадцать восемь. Семьдесят.

— Пятьдесят. Хорошо. Я вызываю Гарнера. — Лев перенастроил мазер. — Первый вызывает Гарнера. Первый вызывает Гарнера. Гарнер, мы тут придумали, что делать, если он не будет снижаться. Все радары наших кораблей повреждены, поэтому думаем нацелить одно судно на новобрачник с максимальной скоростью. Мы будем наблюдать за ним через телескопы. Когда наше судно сблизится, мы взорвём двигатель. Поэтому назовите число от единицы до ста.

Пошли секунды. Флот Гарнера теперь был ближе, почти у цели путешествия.

— Говорит Тартов на третьем номере. Он пошёл на посадку.

— Здесь Гарнер. Предлагаю подождать и использовать радарное прикрытие, если это возможно. Похоже, вы решили засунуть одного из вас в чей-то воздушный тамбур и держать его там, пока мы не вернёмся на Пояс. Если так, дождитесь нас — у нас есть каюта для одного на каждом земном корабле. Если вам все ещё необходимо число, то сорок пять.

Лев сглотнул слюну.

— Спасибо, Гарнер.

Он отключил видоискатель мазера.

— Это снова тройка. Ты спасён, Лев! Он садится на ночной стороне. В предрассветную зону. Лучше и быть не может. Возможно, он даже сядет на Полумесяце!

Лев следил за экраном, его лицо побледнело, когда крошечный светлячок загорелся на тускло-белой поверхности Плутона. Гарнер, должно быть, забыл, что кабина управления одноместных кораблей и была воздушным тамбуром, который освобождался от воздуха, если пилоту приходилось выходить. Лев радовался, что флот землян приближается. Ему не по душе была идея несколько недель сидеть верхом на космическом корабле.

Кзанол—Гринберг сделал глоток и ещё один. Его беспокоило низкое давление. Он проклинал своё человеческое тело. Он сел у окна в кресло с туго натянутой трескучей сеткой и посмотрел вперёд и вниз.

Обзор был небольшим. Корабль описывал полукруг над планетой, опускаясь все ниже, и единственным штрихом на неизменно сферической поверхности было медленное смещение планетной тени. Корабль теперь летел над ночкой стороной, и единственным светом был тусклый отблеск двигателя — тусклый, поскольку он отражался с большой высоты. И кроме этого не было вообще ничего, на что бы можно было смотреть… пока.