— Я очень старался, на песке палочкой отрабатывал, — пояснил он.

А вот Эдвин, несмотря на свое бахвальство, хоть читал и бегло, писал с большими ошибками, а считал еще хуже — еле-еле таблицу умножения до пяти знал! Жан, для сравнения, знал наизусть таблицу до двадцати. Опять же, «я старался, учил наизусть, когда отцу помогал».

У Д’Артаньяна не было проблем ни с чтением, ни со счетом, хотя отвечал он мне через губу и всем своим видом показывая, что не очень-то я ему нравлюсь, он меня терпит только чтобы до Академии добраться. Он даже мог решать уравнения с неизвестными и вообще показался мне крайне неглупым парнем, хотя и не таким умником, как Жан — частенько отвечал с ошибками. А вот Жан, кажется, ошибок не делал вообще: если он чего-то не знал, то говорил, что не знает, а если уж брался отвечать на вопрос, то давал только правильный ответ.

Ну и наконец Анна, или Аня, как я ее быстро стал называть. Когда девочка кое-как высушила слезы, выяснилось, что она отлично справляется с четырьмя арифметическими действиями в пределах сотни и даже знает, что такое процент. Но не умеет читать и ничего не знает об окружающем мире! Точнее, искренне уверена, что вокруг во множестве бегают демоны, драконы, заколдованные принцессы, темные маги и так далее. Она даже Академию представляла весьма смутно и очень удивилась, когда ей сказали, что там придется постоянно читать и считать.

— А ты как думала? — спросил я. — Что над тобой взмахнут волшебным посохом — и ты сразу станешь ученой некромантшей?

— А разве нет?

— Нет.

Я приготовился к потоку слез, но она вместо этого, кажется, задумалась.

— Где же ты росла такая? — воскликнул Эдвин. — В темном чулане? Одни сказки слушала и мешки с зерном считала, как Золушка?

Я слегка удивился, что он до сих пор не знает, но задним числом понял: похоже, Аня столько плакала, что они даже не смогли ее расспросить о ее прошлом!

— Да… — тихо сказала девочка. — Все так. Только мешки считала не я, а господин младший управляющий, а я училась. А потом он увидел, как я играю с трупиком крысы, и написал в Академию…

Вот это поворот, что называется.

— А в этом чулане еще кто-то жил, кроме тебя? — спросил я.

— Ну конечно! Все дети, которые работали на кухне! И младшие поварихи.

— Это они сказки рассказывали?

— Ага!

У меня возникло еще одно подозрение:

— Слушай, а вот… про твой возраст именно этот управляющий сказал?

— Да, он отписал в Академию, что мне одиннадцать, и страницу из храмовой книги с регистрацией приложил! — быстро-быстро затараторила Анна. — Мне одиннадцать, просто я такая маленькая и худенькая, вот и выгляжу моложе!

Из глаз у нее снова закапали слезы.

Так. Тут тоже, похоже, ясно. Очень вряд ли ей действительно одиннадцать!

В результате несколькими расспросами я вытянул из Ани ее историю.

Она понятия не имела, кто были ее родители — ни отца, ни матери не помнила. Росла с малых лет при кухне в большом поместье, выполняла всякую работу, которая была ей по силам. Самое раннее, что помнила — вытирала насухо тряпкой большие металлические тазы, потому что к глиняной и стеклянной посуде ее не подпускали. Ночевала в чулане с зерном, где в углу стояли топчаны для самой младшей прислуги, которая работала почти или совсем бесплатно, за еду, и которой некуда было пойти.

— И ты всегда так много плакала? — спросил я ее.

— Всегда! — шмыгнула носом девочка. — Когда все время плачешь, меньше работы дают! И сразу бить перестают! И даже хлеба лишнего могут дать! Но только если по-настоящему плачешь, а не так, как Милли — ее просто били, и все. Так что я по-настоящему плачу, вы не думайте! — и она снова заплакала.

Ясно с ней все.

— С нами можешь не плакать, — мягко сказал я. — Просто попросить, если хочешь еще поесть или, скажем, теплую шаль.

— А можно? — ахнула девочка, аж слезы прекратились. — Тогда, если у вас есть, дайте мне что-нибудь теплое, пожалуйста, а то зябко! И хлебушка еще, если можно, а то я не наелась…

— Ну дела! — воскликнул Эдвин. — Чего только не бывает на свете!

— Бедняга какая, — покачал головой Жан. — Надо было догадаться, что она не просто так ревет все время!

Дворянчик же ничего не сказал, просто сидел со сложным выражением лица.

Я же про себя подумал: а девочка-то встряла. Видимо, обучение оплачивает хозяин того самого поместья, в котором она жила все эти годы — и, скорее всего, на каких-то кабальных условиях, раз он даже не стал ждать, пока девочка хоть немного подрастет, а выпроводил ее как есть. Станет взрослой — ей отрабатывать и отрабатывать, небось.

Впрочем, когда она станет взрослой (если выживет), то посмотрел бы я на того помещика, пусть даже титулованного, кто станет задирать кого-то вроде Рагны! Где сядет, там и слезет. Хотя, может, ее поэтому и отправили так рано? С расчетом, что когда выучится, будет еще наивным ребенком… Ну-ну. Она и сейчас вполне себе манипулятивная кроха, несмотря на общую наивность и тяжелую жизнь, какой еще вырастет?

(Кстати, здесь сходство с Рагной кончалось: та, насколько я понял по воспоминаниям Ханны и ее собственным, в детстве демонстрировала чуть ли не край аутического спектра — а Анна успела уже отлично разобраться в том, что такое люди!)