— Я?

Евдокия задумалась, а потом бросилась к сундукам. Её Гришаня уедет от неё обеспеченным человеком! Его дочкам необходимо сделать в приданое вклад, и Олежке имущество собрать, Ладу не обидеть и самому Гришане… на память вручить то да сё.

Боярышня остановилась, смахнула непрошенную слезинку и подумала, пусть он знает, что любим и не корил себя за недавно случившееся. А то придумал себе, что виноват!

Евдокия присела на край сундука, призадумалась, а потом начала все вываливать из него. Вот на кой ляд ей столько барахла? А Гришане пригодится, в трудный час продаст, и главное: всё прямо в сундуке можно отдать, и станет в доме одним сундуком меньше! Работа у боярышни закипела и вскоре она вытолкала огромный короб в коридор:

— Всё! Тащите вниз его! — крикнула она, сдувая растрепавшиеся прядки волос.

По её примеру поступила мама и неожиданно для всех Ванюшка. Брат обижался на всех и особенно на Олежку, когда увидел его радость при известии о переменах в своей судьбе, но добра собрал ему больше остальных.

Дед даже заглянул в приготовленный им сундук и усмехнулся. В неподъемном деревянном коробе было полно детских игрушек, которыми ребята не так давно играли. Вещи не первой необходимости, но статусные, особенно детские сабельки и кольчужки. Но помимо этих сокровищ, был прикреплен мешочек с серебром. Еремей Профыч взвесил его на руке и одобрительно кивнул, а Олежка вдруг расплакался и убежал. Но то понятно: редко кто заканчивал свое холопство с таким солидным прибытком. А боярич одарил именно его, а не отца.

Дальнейшие сборы Гришкиной семьи взяла на себя Василиса, а Дорониных захватили другие хлопоты.

— Всё, внучка, думай, как будем принимать гостей!

— А почему я?

— Ну не мамка же твоя?!

— Дед, вот сейчас непонятно, объясни, — потребовала Евдокия.

— Не юли! Сама говорила, что Милослава опростоволосилась со своими сундуками. Живем как не пойми кто! Эхо по горницам гуляет! И куда такие хоромы отстроила? — Еремей вывалил на неё ворох претензий и недовольно отвернулся.

— Дед, ну ты чего? — опешила Дуня, забегая вперёд него и заглядывая в глаза.

— А я перед всеми хвалюсь, баю, что просторно мне тут, дышится легко! — обиженно ответил он ей и задумчиво посмотрел вдаль. Дуняша расстроилась, начала теребить деда, ластиться:

— Дедуль, не пойму я что-то…

— Гости придут, посмотрят и поймут, что заврался я, — вздохнул боярин.

— Тебе не нравится здесь жить? — спросила и сжалась в ожидании ответа. Боярин посмотрел на неё, погладил по голове: — Дуняш, я уж старый… привык к нашему дому… в тесноте, да не в обиде жили. Утром соседский Петька горло дерёт, наш Петюня подхватывает и жизнь начинается, а тута тишина...

— Так ты окошечко приоткрой.

— Ещё чего удумала! Нечистую силу в дом зазывать! Без отца Варфоломея совсем от рук отбилась!

Евдокия нахохлилась, но посмотрев на расстроенного деда, вновь прильнула к его плечу и поглаживая по руке, заворковала:

— Дедуль, все наладится. Фёдор на днях мебель на продажу привезёт, так я обоз сюда заверну. Сделаем здесь всё удобным…

— Дуняшка, да что мне твои мебеля! Раньше, бывало, я выйду во двор, сяду на лавочке и смотрю, как малышня играет или вои упражняются, а то за бабами пригляжу. Тут же… — Еремей Профыч обвёл рукой голую землю.

— Деда, поставлю я тебе лавочки! У тебя же прямо из горницы выход на террасу! Там и столик поставлю, чтобы ты с Борис Лукичом посидел. А ещё скамьи поставлю с внешней стороны дома и там можно сидеть да на улицу поглядывать. Сейчас уж лето на исходе, а следующим летом забор хмелем обовьёт, совсем красота будет. Рябину в ряд посадим и от птиц отбоя не будет.

— Рябину хорошо сажать от чёрного глаза…

— Во-от, — подхватила она дедову заинтересованность, — мы по всей длине забора её и посадим. У дядьки Анисия саженцы есть, так я их у него куплю.

— У дома под окнами яблоньки посади, — оживился Еремей.

— И цветов много посажу. У нас в имении уже чего только не растёт! Ты ж давно туда не ездил и не видел, как там красиво. А я здесь ещё краше сделаю!

— Ох, ладно сказываешь, но с мамкой поговори, чтоб она не мешала тебе приём гостей организовать.

Евдокия с подозрением посмотрела на довольно оглядывающегося боярина.

— Э-э, деда… ты чего-то прям ожил.

Боярин хитро глянул на неё и с улыбкой произнес:

— Так чего мне не ожить, коли все хорошо? Я уж думал, что всю жизнь на одном месте проживу, а тут перемены, да ещё какие! Сама говоришь, что тут красиво будет.

— А Петя-петушок? Тебе ж его дурного ора не хватало.

— А Васька наша на что? Она ж с утра криком кричит, надрывается, что б я услышал, что она уже на ногах и по хозяйству хлопочет.

— Та-а-ак… — протянула Евдокия, упирая руки в бока.

— Всё, — хлопнул Еремей по бедрам. — Нету у меня времени с тобой болтать. Работать надо. А ты домом займись! — боярин наставил на внучку палец. — Кому сказать, что царевича во дворе принимала, со стыда сгореть можно.

— Не во дворе, а в саду.