Это не было любовной запиской, но я почувствовала тепло, которое заменило холодный дискомфорт, который был в моем животе мгновение назад.

— Обязательно.

С этими словами я села в машину, делая глубокие вдохи на протяжении всей короткой дороги до дома отца, гадая, не притупился ли его гнев с течением времени и пространства.

Мне предстояло это выяснить.

***

Я стояла перед его дверью, прислушиваясь к шарканью внутри, пока он пересекал жилое пространство, чтобы открыть мне дверь. Мне никогда раньше не приходило в голову, что я всегда звоню в дверь отца, в то время как в дом матери я обычно просто вхожу. У меня был ключ. Где-то в доме у меня была своя спальня, оформленная так же, как во времена, моего детства. И все равно мне никогда не казалось правильным входить сюда, как будто это мой дом. Это никогда не беспокоило меня до того момента, пока я не осознала, насколько глубоким был разлом, и не подумала, что, возможно, идея о том, что есть какие-то трещины, которые нельзя заделать, была ошибочной, что если быть достаточно решительной, то можно найти достаточно бетона, чтобы заполнить эти трещины.

Возможно, это был шаг в этом направлении.

— Я чувствую сырные стейки? — спросила я, как только дверь открылась, посылая пьянящий запах через маленькое пространство прямо мне в нос.

— Как в старые добрые времена, — согласился он, ведя меня внутрь.

Здесь никогда ничего не менялось.

Старый темно-коричневый ковер, деревянные панели на стенах, темные шторы на окнах. Все помещение казалось почти клаустрофобически мрачным. На тумбе стоял огромный телевизор напротив двух кресел «La-z-boy» с маленьким столиком для напитков между ними, маленький двухместный деревянный обеденный стол рядом с П-образной кухней с несочетаемыми предметами — белой плитой, черной посудомоечной машиной, холодильником из нержавеющей стали (примеч. La-z-boy произносится как «ленивый мальчик» — американский производитель мебели, базирующийся в Монро, штат Мичиган, США, который производит мебель для дома).

Было ясно, что женское прикосновение никогда не касалось этого пространства. Я вдруг почувствовала себя немного виноватой за то, что никогда не пыталась побудить его немного приукрасить это место. Мне казалось, что жить в таком мрачном и скудном месте постоянно — немного угнетающе. С другой стороны, вероятно, это было все, что он знал с тех пор, как они с мамой развелись.

— Садись, — потребовал он, махнув рукой в сторону стола, а сам пошел на кухню и вернулся с двумя тарелками сырных стейков и картошкой фри. Он сделал второй заход за кетчупом и напитками — пиво для него, бутылка энергетика для меня. Потому что он отказывался признавать, что я уже взрослая и позволить мне разделить с ним выпивку. — Хорошо. Начинай говорить, — потребовал он, не притрагиваясь к своей еде, пока я вгрызалась в свою.

Сделав глубокий вдох, я вернулась к началу.

— Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но все началось с полицейской академии…

Как только я начала, остановить меня было невозможно. Он сидел там в галантном, терпеливом молчании, пока моя история отклонялась назад и вперед, загоняя себя в углы, безостановочным потоком мыслей, прежде чем я, наконец, добралась до части о Барретте.

И как ни странно, именно тут я немного замялась.

Я понятия не имела, было ли это потому, что я сама не была уверена в сложившейся ситуации, или потому, что я знала, что мой отец уже чувствовал, что у него достаточно причин злиться на Барретта, и я не хотела подбрасывать ему еще больше хвороста в огонь.

— Честно говоря, я думаю, он видел, что я кручусь как спираль, что я слишком глубоко увязла, что я не знала, во что ввязалась. — И, признаться, теперь я видела, что все это было правдой. Я была упрямой и глупой и, скорее всего, сама бы покончила с собой. Это была острая пилюля, которую нужно было проглотить, но некоторые лекарства были неприятными, но необходимыми. — Он вмешался, чтобы попытаться… защитить меня. Минимизировать ущерб.

На этом я сделала паузу, наблюдая за тем, как глаза моего отца стали задумчивыми, а воздух вырывался из его носа.

— Думаю я смогу смотреть на это именно так, — согласился он. — И я должен уважать человека, который знает, когда он не в своей тарелке, человека, который не слишком горд, чтобы вызвать подкрепление.

— Я думаю, Барретта легко неправильно понять. Некоторым он может показаться отстраненным и самоуверенным. Но, похоже, он очень хорошо понимает свои сильные и слабые стороны. Он не пытается изображать из себя крутого парня. Он оставляет это своему брату и своим бывшим коллегам.

— А теперь моей надирающей задницу маленькой девочке.

— Не знаю, заметил ли ты, но я уже не такая маленькая.

— Ты всегда будешь моей маленькой девочкой, малышка. Так работает воспитание детей. Ты можешь стать взрослой, и я это вижу, но я по-прежнему смотрю на тебя и вижу шестилетнюю девочку, которая пришла домой с опухшей губой, потому что она поругалась с группой мальчишек на детской площадке, которые сказали ей, что она не может играть с ними в полицейских и грабителей, потому что она девочка.

— Я вытерла ими пол, — призналась я, все еще гордясь этим воспоминанием, хотя мои инструкторы усадили меня и прочитали лекцию о том, что моя подготовка должна была использоваться только для защиты, а не для начала драк.

— Это точно. В тот вечер я получил пять гневных звонков от мам.

— Ты никогда не говорил мне об этом! — сказала я, улыбаясь, откинувшись на спинку стула, расправив плечи. Не думаю, что до этого момента я осознавала, как много я носила в себе. Ложь, уклончивость, чувство вины, связанное с ними.

— О, да. Мне сказали, что я должен разобраться со своим «маленьким адским ребенком», пока ты не стала угрозой. Оглядываясь назад, можно сказать, что они были правы. Ты была занозой в заднице в подростковом возрасте.