– Ну почему?

Она отвечала:

– Потому что потому.

Они поссорились. Она обозвала Рори дураком, и он заплакал. В конце концов он заявил:

– Нечего тут смотреть, - свернулся калачиком под деревом и заснул.

Солнце спустилось за горбатые горы, и они вдруг растаяли, а небо раздвинулось, разрисовавшись розовыми хвостами кобылиц и черными спинками макрелей. Рори проснулся, сходил в кусты и вернулся. Инч разбудила спавших в обнимку сестер.

– Пора идти, - сказала она и в последний раз окинула долгим взглядом темнеющий западный свод неба, под которым светлела только река.

Они собрали вещи и побрели домой. Пыльная дорога привела их к краю поселка. Как овцы к загону, сестры-безумицы повернули к дому. Рори пошел к миссис Калла пить чай. Инч же никуда не хотела идти. Она стояла одна в темноте и носком башмака расшвыривала камешки. Из дома вышла миссис Калла и почти силком повела ее к себе ужинать.

Одна за другой заходили к ней сплетницы, но, увидев Инч, прикусывали языки. Миссис Калла гладила Инч по голове, приговаривая: "Бедная девочка! Бедная девочка! Храни тебя Господь!" Дадда Калла, который работал на станции - очищал решетки от водорослей, - спросил ее, где она провела день. Инч бросила небрежно: "Далеко. За холмами".

– Пжеватьбылшто?
– пробурчал Дадда. Он всегда говорил так, будто во рту у него были камешки и он боялся их выронить.

– Кекс и конфеты, - гордо заявила Инч.

– Хекскартошкойбылоблучше, - заворочал камешками Дадда.

– А что вы там видели, ребятки?
– спросила миссис Калла, поглаживая пухлую ладошку Инч.

– Да так, ничего, - сказала Инч.
– Ничего... Но все равно было очень интересно. Спасибо, - добавила она чопорно.
– Очень типично. Нам всем очень понравилось.

– Ты скоро снова туда пойдешь? С другими ребятишками?
– спросила миссис Калла, сжимая ее ручонку.

– Нет. Спасибо, - сказала Инч, вставая.
– Мне надо идти. Отец ждет.

Они не стали ее удерживать. В дверях она остановилась, поглядела на небо и сказала:

– Звезд сколько! Замечательная ночь для прогулок.
– И убежала, давясь слезами.

Швыряя камешки, она сидела на улице, пока хватало смелости. Потом ей стало страшно, и, потряхивая кудряшками, она пошла домой.

Он спал в кресле у камина. В руке, свисающей с подлокотника, он держал кусок фанеры, на котором было выпилено: БОЖЕ ХРАНИ КО. Инч понюхала его и определила: виски. Потом она поднялась в спальню. Сестры, лежа бок о бок, смотрели в потолок. Она вытянулась на постели рядом с ними. По потолку, освещенному огнями станции, бежала речная рябь. Глухо, как пульс, стучали турбины. Прошло много времени, прежде чем она услышала, как отец тяжело поднимается по лестнице к себе в комнату и как скрипят под ним пружины. Она подивилась хлюпанью переливающейся через плотину воды - ведь стояла засуха. Потом поняла: это отец, как собака, скулил во сне.