Рыцарь вышел из себя и сказал:

– Чепуха! Люди верили в загробную жизнь до всяких капиталистов.

Хрипкинс встал как на молитву, фыркнул и пошел:

– Говоришь, верили? И в то же, что и ты, - я так тебя понял или нет? А ты веришь в то, что бог сотворил Адама, Адам Сима, а Сим Иосафата. Ты веришь во все эти дурацкие сказочки про Еву, рай и яблочки. Так слувосай меня, приятель! Ты имеешь право на эту свою дурацкую веру, но и я имею право на свою, пусть тоже дурацкую. Так вот - я верю, что самым первым бог сотворил, бляха-муха, капиталиста разом с моралью и роллс-ройсом. Я прав, приятель?
– спросил ои Гыкера.

– Ты прав, приятель, - ответрш Гыкер, улыбнулся, ус пощипал, встал и пошел погреть ноги у огня. Гляжу, Джеримайя Донован уходит, спору о религии конца не предвидится, я и вышел следом. Прошлись мы до поселка, тут он останавливается, заливается краской и, запинаясь, говорит, что мне пора обратно на пост. Мне его тон не понравился, да и жизнь на этом хуторе порядком надоела, и я в ответ спрашиваю, какого дьявола нас вообще заставляют стеречь эту пару.

Он глянул на меня удивленно и говорит:

– Я думал, ты понимаешь, что мы их держим как заложников.

– Заложников?
– переспрашиваю.

– Враг держит в плену наших; есть разговор, что их расстреляют, говорит он.
– Если они расстреляют наших, мы расстреляем ихних.

– То есть Гыкера с Хрипкинсом?
– спрашиваю.

– А зачем же еще мы, по-твоему, их держим?
– говорит он.

– Не сильный ли просчет с вашей стороны, что вы Рыцаря и меня не предупредили об этом с самого начала?
– говорю я.

– Уж такой ли?
– говорит он.
– Могли бы и сами предположить.

– Не сумели, Джеримайя Донован, - говорю.
– Как такое предположишь, когда они при нас уже так долго?

– Наших, бывает, и подольше держат, - говорит он.

– Это ж совсем другое дело, - возражаю.

– А какая разница?
– говорит он.

Как ему объяснишь? Я же вижу, он не поймет. Пес у тебя дряхлый, а ты, привыкши к нему, и видишь, что пора, однако к живодеру не тянешь, но Джеримайя Донован не из тех, кому такие дела в тягость.

– И когда это решится?
– спрашиваю.

– Нынче ночью, наверно, узнаем, - говорит он.
– Или завтра, или, по крайности, послезавтра. Так что если ты про безделье, то зря волнуешься, скоро освободишься.

А я при этом вовсе не про безделье волнуюсь. Тут намечается кое-что похуже. Возвращаюсь в дом - спор все идет. Хрипкинс раздухарился вовсю, твердит, что никакой загробной жизни нет. Рыцарь возражает, что есть, но видно, что Хрипкинс берет верх.

– Знаешь что, приятель?
– говорит он и еще при том улыбается. По-моему, между тобой и мной, бляха-муха, неверующим, разница никакая. Ты говоришь, что веришь в загробную жизнь, а знаешь о ней ровно столько, сколько я, то есть ну ни хрена. Что такое царствие небесное?

Ты не знаешь. Где оно? Ты не знаешь. Ну ни хрена ты не знаешь. Я тебя еще раз спрашиваю, летают там на крыльях?

– Да, - говорит Рыцарь.
– Летают. Ты доволен? Летают на крыльях.

– Где их там дают? Кто их делает? Там что, завод такой имеется? Там что, лабаз такой есть - распишись и получай свои крылья? А, бляха-муха?

– С тобой невозможно спорить, - говорит Рыцарь.
– Ты послушай...

И все сначала.

Здорово было заполночь, когда мы заперлись и спать пошли. Задул я свечу, рассказал Рыцарю. Он это принял спокойно. Полежали мы час в постели - он спросил, как я думаю, не рассказать ли англичанам. Я сказал, нет, не рассказать, потому что сомневаюсь, что ихние расстреляют наших. И даже если расстреляют, то наше бригадное начальство, которое во втором батальоне днюет и ночует и наших англичан прекрасно знает, вряд ли будет гореть желанием, чтоб их кокнули.

– Я тоже так думаю, - сказал Рыцарь, - Страх такой на них напускать теперь - это уж слишком жестоко.

– Так или иначе, а со стороны Джеримайи Донована это очень сильный просчет, - сказал я.

И наутро же обнаружилось, что нам в глаза Гыкеру с Хрипкинсом просто не взглянуть. Целый день мы вокруг дома бродили и разговаривали еле-еле, через силу.

Гыкер, похоже, ничего не заметил, грел себе ноги в золе, как обычно, и вроде бы как всегда спокойно ждал, покуда скажется какой-то просчет. А Хрипкинс заметил, но приписал своей победе во вчерашнем споре.

– Почему не умеете рассуждать так, чтоб не путаться?
– строго сказал он.
– Эх вы, с вашим Адамом и Евой! Я ж вам не кто-нибудь, а коммунист. Коммунист или анархист, да это во многом одно и то же.

И закружил вокруг дома, бормоча, когда взбредет:

– Адам и Ева! Адам и Ева! Тоже нашли занятие- - яблочки рвать, бляха-муха!

3

Неясно, как мы тот день выдержали, но я был очень рад, когда он кончился. Попили мы чаю, помыли посуду, и Гыкер мирно сказал: "Ну, приятели, как насчет этого?"