Кот разбудил меня на рассвете, с остервенением царапая дверь. Я схватил его за шкирку и пинком выпроводил на прогулку. Он вылетел как мяч и сшиб с ног проходившую мимо старушку.

Ночь, сырой кустарник, банька со светящимся окошечком, юная девица с лицом старушки - причудливые воспоминания и ночные видения промелькнули в голове. Я взглянул на старушку и, не поверив им, помог ей подняться на ноги. Ладонь ее была мозолиста, рука морщиниста и дрябла. Лучистые, но немолодые глаза смотрели на меня со страхом и удивлением. В них была ясность утра и застарелая усталость от жизни, чего никогда не бывает у нечисти, жадной до удовольствий и бытия.

– Ты так кота покалечишь и меня убьешь!
– охнула она.
– Марфа его баловала.
– старушка опустила голову, попинала ногой какой-то камешек, желая что-то сказать и не решаясь.

Я распахнул дверь, приглашая в неприбранный после ночи дом. Она вошла, запрыгнула на сундук, постучала по нему пятками, обвела взглядом потолок и стены.

– Убрать бы надо!
– вздохнула.
– Скоро Марфе годовщина. Поминки справить положено. Какой ни есть народишко вокруг, а знал ее! Купи-ка вина, пряников, пшена. Буду жива - помогу кутьи наварить.

– Чего торопишься туда, куда не опоздаешь?
– усмехнулся я, пристально заглянув в ее глаза.

– Устала!
– с тоской сказала старушка.
– Да вот внучку не на кого бросить, а то давно бы отошла с миром!
– спрыгнув с сундука, она бесстрашно взглянула на образ.

– Где ж у меня деньги на такие покупки!
– растерянно сказал я и развел руками.

– А Марфа на этот случай оставила!
– старушка сунула сухонькую ладонь в щель между стеной и полом и извлекала скрученные трубкой и обернутые клеенкой деньги.

Утро было тихим. Не дул по пади ветер, не баюкала волна, как-то странно присмирели мухи в доме. Робко перекликались пташки, монотонно шумела речка под окнами. Настораживала эта тишина и тем, что не слышно было пилы и топора во дворе Домового. На его двери висел огромный замок, а сам он, как сказала старушка, уехал ночью в город подыскивать жену на место изгнанной.

Вот заскрипели ржавые навесы на двери уборной. Вчерашние туристы, изгнанные с кладбища, провели в ней ночь. Они хмуро оглядывались, грозно горбатились и раскуривали сигареты, принимая страшный вид для отпугивания возможных притеснителей. Вот они взвалили мешки на плечи, став похожими на колючих морских пауков - бормашей, и побрели к насыпи.

Едва я успел отчистить папашино ружье, ко мне пришел похмельный старик и, спросив вместо приветствия: "Есть ли выпить?" - уважительно покосился на двустволку.

– У меня тоже хороше ружжо было!
– пожаловался, вздыхая.
– Туристы украли за ведро водки. Теперя за туннелью заяц прохода не дает, потешатся надо мной...

Известное дело, нет в лесу зверя отважней и нахальней зайца: среди всех обитателей леса только он один, как человек, рискует не по надобности, а из озорства. Но сказанному я не поверил: или мозги у старика повредились после последнего ведра, или заяц был с такой заковыркой, что уже и не заяц вовсе, а самая обыкновенная нечисть в заячьем образе.

– Ты зайца-то стрели, неча ему изгаляться...
– старик приосанился и взглянул на образ в углу с видом человека, терпеливо несущего по жизни свой крест.

Я зарядил ружье одним из позеленевших патронов, завернул в лопуховый лист пару печеных рыб и отправился на охоту. Старик шел рядом и все строил козни против хитрого зайца:

– Ты сперва спрячься. А я за туннелю выйду, будто просто так, с ним поперепираться. Тут ты из-за моей спины, тихим шагом крадучись, подойди и пальни... Пусть знат, как дразниться... Ишь какой пересмешник выискался!

– Будто он тебя там ждет?
– недоверчиво поглядывал я на старика.

– Как ружжо украли, он всегда там сидит! К чему бы?

Мы прошлись по старым шпалам вдоль берега моря. Из-за поворота открылся портал тоннеля, обросший зеленью берез. Был он выложен из серого камня умелыми человеческими руками и с таким искусством, что казался нерукотворным и ничуть не портил вид берега с лесом и скалами.

Мы вошли в темный портал, из тоннеля повеяло сыростью, мазутом и гарью. Тьма сгущалась, пока из-за поворота не показался свет. Старик вышел, щурясь от солнца, глянул на гору, ухмыльнулся и подмигнул, обернувшись ко мне. Все еще не доверяя ему, я все же взвел курок и крадучись вышел следом. На камне под обгорелым комлем березы сидел здоровенный заяц и прядал ушами. Увидев меня с ружьем, он скакнул в сторону, но я выстрелил, и вокруг зайца поднялось облачко пыли. Заяц с верещанием подскочил на месте и скрылся в кустах.

Старик завопил, выдергивая клок волос с затылка:

– Промазал, козий глаз! теперя ишши пташку в небе!
– Он махнул на меня рукой и повернул к деревне.

Я поднялся на гору, под которой проходил тоннель, надеясь здесь найти недостреленного зайца. Побродив по лесу и не встретив ни зверя, ни птицы, ни нечисти, стал спускаться к деревушке по причудливым скалам, заросшим мхом и кустарником. Пылающая синь моря сверкала подо мной, в небе приветливо светило полуденное солнце. В далекой дали, за горизонтом, чуть виднелись дымящие трубы. А если напрячь слух, можно было услышать утробное урчание города. Но он был далек, а ветер дул с севера, не поднимая волны, поплескивая ради забавы морской рябью по утесистым берегам: "Баю-баюшки-баю!"