Оставшись одна, Таня стала заниматься детьми, выбросила из головы своих мужиков и даже новую эту тягостную связь с сергеевским сектором как бы забыла.

И вдруг начался внезапный дикий шухер. Сергеев приехал к ней прямо домой и выложил на стол новенький загранпаспорт, командировочное удостоверение от Комитета советских женщин и пачку «белых» рублей, которая ей в тот момент даже показалась довольно внушительной. Немедленно отправляйтесь. Да куда же? Сейчас скажу — закачаетесь: в Ялту! С кем? Одна поедете, мы вам вполне доверяем. А что мне там делать? Шпионить за кем-нибудь? Я все равно не умею. Засыплюсь! Странный вы человек, Татьяна, ведь мы же с вами оговорили вашу задачу. Вашу вполне благородную и простую задачу — быть с Лучниковым, с вашим возлюбленным, вот и все. Да почему же мне с ним здесь сначала не встретиться? Он ведь здесь? Это не ваше дело. Сергеев заметно рассердился. Не ваше дело, где он сейчас. Ваше дело сейчас — отправиться в Ялту, поселиться в гостинице «Васильевский Остров» и каждый день звонить Андрею Арсениевичу в «Курьер», в пентхауз его дурацкий и в поместье его отца «Каховку». Когда встретите его, немедленно дайте нам знать. Да почему же, начала очередной вопрос Таня, но была тут грубо оборвана: вам что, в Ялту не хочется попасть? Хочется, хочется, и мысленно даже закричала, словно девчонка: в Ялту, одна, туалеты прекрасные и деньги по высшему тарифу! Мгновенный подъем настроения. Ура! Ну, вот и результат всех наших дурацких «ура», мадам: одиночество и дикая злость, злость на Андрея, который пропал, будто ее и не существует…

По набережной к платанам подъехали два красно-бело-синих фургона с вращающимися на крышах фонарями тревоги. Из них выскочили и построились в две шеренги городовые в белых шлемах, с прозрачными щитами и длинными белыми же дубинками. Оставшееся от старой России слово «городовой» (хрестоматийное представление Тани — пузатый, толстомордый обормот в сапожищах вроде их участкового) очень мало подходило к крымской полиции в ее синих рубашках с короткими рукавами, все как один — американские шерифы из вестернов.

За полицейскими машинами тут же возник открытый «лендровер» с вездесущей прессой. Длиннофокусная оптика нацелилась на полицейские шеренги и на набережную, где происходило какое-то необычное движение толпы. Несколько фотографов спрыгнули с «лендровера» и побежали между столиками кафе, непрерывно щелкая затворами. Один из них вдруг заметил двух сухопарых стариков, сидящих неподалеку от Тани, и нагло, лихорадочно стал их в упор снимать, пока старик в джинсовой рубашке не надел на нос темные очки, а второй не надвинул на сизый нос песочного цвета «федору» с цветной лентой. Вдруг прекратилось обслуживание. Официанты собрались толпой на оркестровой эстраде, выкинули какой-то флаг, ярко-зеленый, с очертаниями Острова и надписью «ЯКИ», лозунг на непонятном языке и запели что-то непонятное, но веселое. Они прихлопывали в ладоши, приплясывали и смеялись, трое или четверо трубили в трубы. Голые девочки аплодировали им и кружились вокруг эстрады.

Подъехали фургоны Ти-Ви-Мига, «мгновенного телевидения», серебристые, с фирменной эмблемой: крылатый глаз. Шеренги городовых, прикрывшись щитами, пошли в медленное наступление. Толпа на Татарах уже кипела в хаотическом движении. Бухнули подряд три взрыва. Поднялся в вечернее небо клубящийся пар загоревшегося бензина.

Таня встала на стул и уцепилась рукой за край зонта. Она увидела, что на набережной бушует массовая драка, и различила, что дерутся друг с другом три молодежные банды:

парни в майках, похожих на флаг, выкинутый официантами, парни в майках с серпом-молотом на груди и парни в престраннейших одеяниях, то ли кимоно, то ли черкесках с газырями и с волчьими хвостами за спиной. Драка явно была нешуточная: мелькали бейсбольные биты, пролетали бутылки с горючей Смесью, «молотовский коктейль»…

С другой стороны Татар от порта на бушующую молодежь, видимо, тоже наступали шеренги полиции, поблескивали в последних солнечных лучах пластмассовые щиты.

— Что происходит? — полюбопытствовал Бакстер.

— Третье поколение островитян выясняет отношения, — улыбнулся Арсений Николаевич. — Насколько я понимаю, на митинг «яки» напали с двух сторон, очень справа и очень слева. «Молодая Волчья Сотня», если не ошибаюсь, с одной стороны, и «Красный Фронт» — с другой. Наши официанты, как видишь, на стороне «яки», потому что они и сами настоящие яки. Между прочим, мой внук тоже стал активистом «яки». Не исключено, что и он там бьется за идею новой нации.

— Недурно придумано, — сказал Бакстер. — Неплохая изюминка для всего этого вечера на набережной. Чувствую себя все лучше и лучше.

— Ребята, однако, звереют не по дням, а по часам, — задумчиво проговорил Арсений Николаевич.

— Да ведь это повсюду, — проговорил Бакстер. — В Лондоне дерутся и в Париже, я недавно сам видел на Елисейских Полях. — Подражая «француженке», он взгромоздился на свой стул и посмотрел из-под руки. — Кажется, затихает, — сказал он через несколько минут. — Идет на спад. Сгорела пара автомобилей, выбиты несколько витрин. Вижу смеющиеся лица. Полиция оттесняет парней на пляж. Ну, началос — купание! Чудесно!

Он слез со стула и направился к «француженке». Арсении Николаевич глазам своим не верил. Старикан Бакстер, почти его ровесник, подошел к вытянувшейся на стуле молодой стройной даме и взял ее за локоть. Вполне бесцеремонно, черт возьми. Всегда все-таки были хамами эти американцы нашего поколения. Подходит к утонченной, изящной даме и берет ее за локоть, словно девку. Вот сейчас он получит достойный афронт, вот посмеюсь над дубиной.

Таня спрыгнула со стула. Над ней возвышался шикарный старикан, морда красная, вся лучиками пошла, и нос как картофелина. Они сели за стол. Таня вопросительно подняла брови. Старикан вынул из кармана записную книжку крокодиловой кожи, потом старомодный, наполовину золотой «монблан», черкнул что-то в блокноте и, отечески улыбаясь, подвинул его Тане.