Было приказано брать бандита только живым. Указывалось, что он очень опасен. По приказу Велиева была сформирована целая группа, занимавшаяся разбором обнаруженных бумаг и документов. Возглавить группу было приказано Джафарову.

Пять данных ему в помощники следователей районных прокуратур внимательно исследовали каждую найденную бумагу. Кроме всего прочего на складе было обнаружено более двухсот килограммов наркотических веществ, очевидно, привезенных в Баку из Ирана на автомобиле, осуществлявшем перевозку грузов. Сам автомобиль — большегрузный «мерседес», принадлежавший компании «Авто-Баку» был обнаружен в гараже компании. Допрошенный водитель ничего не мог сообщить, так как не отвечал за качество грузов. Он получал свой груз в иранском городе Асландузе, где и ставились пломбы, которые затем вскрывались в присутствии представителя компании в Баку. Водитель даже не подозревал, что среди ящиков и мешков, которые он вез в город, были наркотики, столь успешно спрятанные в одну из коробок.

Отпустив водителя, Джафаров поехал в горотдел милиции, чтобы лично допросить сидевшего там Зейнала Манафова.

В помощь Джафарову был откомандирован Ибрагим Караев, следователь прокуратуры Низмаинского района Баку. Вдвоем они и принимали Манафова в комнате следственного отдела УВД города. Манафов, уже знавший, что во время вчерашней перестрелки был убит работник полиции, отлично сознавал, что шансов у него нет.

Во всех цивилизованных странах убийство работника полиции ставит преступника в особое, исключительное положение. Ему нет места в тюрьме, где все конвоиры, охранники, надзиратели знают о его преступлении. Его не признает преступный мир, отвергая от себя убийцу сотрудника полиции. И, наконец, он часто находится вне закона, ибо закон в таких случаях предусматривает самое тяжкое, зачастую максимально возможное наказание, а человек, получивший это наказание, никогда не имеет возможности надеяться на снисхождение. Ибо он, стреляя в полицейского, стреляет в сам Закон, в Государство, а Закон и Государство не прощают подобного никогда.

Поэтому приведенный конвоирами Манафов был в подавленном настроении и не собирался отвечать на какие-либо вопросы следователей. Несмотря на все вопросы Джафарова и Караева, он молчал, отвернувшись к окну. Джафаров понял, что таким образом они ничего не добьются и решил несколько изменить тактику.

— Значит, ты не собираешься говорить? — спросил узника Джафаров. — Что ж, это твое право. Можешь не отвечать. Я знаю, что не ты стрелял в погибшего Джафара, но ты как сообщник получишь пятнадцать лет. Принимал участие в убийстве работника полиции и стрелял в других. Это ты понимаешь?

Манафов по-прежнему молчал.

Караев ударил кулаком по столу.

— Говори, мерзавец, иначе сейчас позову ребят, посажу тебя на бутылку!

Манафов по-прежнему молчал.

— Не надо, — сказал Джафаров своему ретивому коллеге, — он ведь считает себя героем. Стрелял в работников милиции, — Мирза по-прежнему говорил «милиции», хотя в Азербайджане милиционеров уже давно называли полицейскими, участвовал в хранении наркотиков. Он думает, что в тюрьме будет героем.

Манафов презрительно скривил губы, но по-прежнему не сказал ни слова.

— А вот героем ты не будешь, — заметил Джафаров, — и знаешь почему? Ведь другие заключенные могут узнать, куда и с кем ты ходил в Асландуз.

На лице Манафова впервые появилось какое-то осмысленное выражение, кажется, даже страх.

— Не понимаешь? — спросил его Джафаров. — Ведь это вы убили старого чабана в горах. А мальчишка, в которого стрелял твой друг, выжил. Представь себе, выжил и нам все рассказал. — Теперь сомнений не было. Манафов явно испугался. Он понимал, что скажет дальше Джафаров.

— Значит, вас там, в горах, было пятеро, — продолжал следователь, — и тогда твой друг Омар Эфендиев убил старого чабана. Помнишь?

Манафов впервые проявил какую-то реакцию. Он кивнул головой, словно подчиняясь гипнозу Джафарова.

— А потом твой другой друг, армянин, застрелил мальчика. Это ты тоже помнишь? Хочешь, я тебе скажу как звали второго?

Манафов впервые открыл рот, словно пытаясь что то произнести.

— Меня там не было, — прохрипел он.

— У нас есть свидетель, который тебя опознает, — сообщил ему Джафаров, — ты там был. Вы вместе шли к границе и несли довольно тяжелые рюкзаки. Что вы несли? Если оттуда привезли наркотики, значит туда несли деньги. Наличные деньги? И командовал вашей бандой тот самый лысый, который был вместе с тобой в доме. Вспоминаешь?

— Какой лысый?

— Это ты мне скажешь его имя.

— Ах ты, сука! — вскричал Караев, — война идет, а ты вместе с врагом границу переходишь, деньги перетаскиваешь?

— Перетаскивает, — кивнул Джафаров. Караев явно понял игру и сумел в нее правильно включиться, — кроме того показывал дорогу через наши горы. Такие, как он, предатели и виноваты в наших военных поражениях. Может он и танкам дорогу показывал, он ведь мать родную продать может.

— Не правда, — впервые сказал Манафова, — все не правда.

— А что правда? — быстро спросил Джафаров, — я тебя слушаю, говори.

— Никаким танкам я дорогу не показывал.

— А бандитам с другой стороны показывал, да? Отвечай быстрее.

Манафов снова отвернулся.

— Им Омар дорогу показывал, — недовольно сообщил он, — при чем тут я?

Расчет Джафарова был правильным. Быть обвиненным в любом, даже самом тяжком преступлении для Манафова было не так страшно, как оказаться предателем.

Этого в камере среди уголовников ему не простили бы никогда. В лучшем случае его могли изнасиловать или «опустить», как говорили блатные, превратив в «петуха». Для азербайджанского мужчины такое наказание было страшнее смерти, страшнее любых самых зверских издевательств и унижений. «Петух» позорил свой род, имя своего отца, своей матери. Своих сестер и братьев. Не говоря уже о возможной жене или детях. Это был пария, неприкасаемый. И Манафов испугался, дрогнул. Он понимал, что у него не будет шансов в общей камере следизолятора, если кто-нибудь узнает о словах Джафарова. Среди уголовников было немало людей, потерявших близких и родных на войне, и подобное предательство они не простили бы.