Шрифт:
– Как коренья?
– Ну, там морковь, сельдерей. Хозяйство - пустяки, хотя я не умею шиковать. Ведь мы в Рязани скромно жили.
– Это все же нужно, особенно перед прислугой. Вот вы заказали телятину, а пожалуй, правильнее индейку или там рябчиков, я не знаю.
– Пустяки. Я сказала Маше, что мы любим есть просто, а по пятницам всегда постное.
– Ну? Вот это ловко! Это правильно. Это прямо замечательно!
– А как теперь дальнейшее?
– Что дальнейшее? Спать - и все: утро вечера мудреней.
– Видите... видишь, Анатолий, а как, например, спать?
– А что?
– Да ведь спать придется в спальне?
– Конечно. Ах да...
– Мне неловко при вас раздеваться.
– Это же вздор, пустяки. Будьте выше этого, Наташа!
– И вздор, и не вздор. Как-то неудобно. Что-нибудь нужно придумать. Вы не можете спать в кабинете?
– Мне-то все равно. Только... пожалуй, неудобно перед прислугой. Там и не постлано...
Они задумались - и думы их были сходны. Нужно играть роль до конца - а как ее играть до конца? То есть, конечно, только для виду!
– Вот что, Наташа...
– Не Наташа, а Вера, нужно привыкнуть.
– Да, конечно, Вера. Вот... ты иди и ложись спать. Ложись как следует. А я могу спать в кабинете, даже не раздеваясь. Мне это совершенно безразлично, я привык.
– Но нельзя же всегда так! И кроме того, эта девушка, эта Маша, встает очень рано. Она должна прибрать комнаты. Да и ночью она может случайно встать и прийти сюда.
– Это правда.
Они говорили тихо, почти шепотом, и сидели близко друг к другу. Увидав его растерянное лицо, Наташа весело рассмеялась.
– Слушай, знаешь что, не довольно ли нам говорить о таких глупостях? Вот нашли трудность!
– Мне-то не трудно, но я о тебе...
– Вот что, я пойду и лягу в постель. Раз нужно, так и нужно. А вы приходите позже, потушите свет и тоже как-нибудь ложитесь. Если нам стыдно друг друга, можно не раздеваться совсем. А утром я перетрясу постель, будто бы мы спали.
– Да, так хорошо.
– Ну и все, стоит об этом разговаривать.
Опять в спальне ее увидело зеркало. Ей было двадцать лет, и с детства она любила парное молоко. Она не была красива, но была здоровой и заметной девушкой.
Присев на край постели, она сняла туфли и сунула ноги в новенькие спальные. Потом подумала, скинула платье и сняла чулки. На открытой простыне лежала приготовленная Машей рубашка. Наташа надела ее и вспомнила, что купила ночные кофточки, каких никогда не употребляла. В кофточке было жарко, а тут еще одеяло. Но ничего не поделаешь. Затем она расчесала и заплела в две косы свои прекрасные волосы. Теперь она была красива и привлекательна и это было глупо и совсем не нужно. Легла окончательно и расправила складки легкого одеяла, чтобы оно не облегало ее тела. После, ночью, можно будет немного откинуть одеяло, а утром, когда посветлеет, опять его натянуть. Как все это глупо!
День был трудный, Наташа устала. Свет тушился с ее стороны,- но она его оставила. Можно потушить потом, когда он придет. Крикнула:
– Можно, Анатолий!
Он вошел, белокурый, смущенный. Наташа подумала: "Вот так входят к новобрачной, а впрочем, вероятно, совсем не так".
Олень взглянул на нее бегло, с доброй улыбкой:
– Вот и правильно. Можете свет потушить, я и так лягу.
Свет потушили. Слышно было, как он снял башмаки, пиджак. Затем он лег поверх одеяла.
– Да, я забыл запереть дверь на ключ.
Мягко ступая, подошел к двери, запер и вернулся, тяжело опустившись на большую и мягкую двуспальную кровать.
Она хотела сказать, что ведь есть туфли и что он мог бы раздеться и надеть халат, это удобнее, но промолчала. Сегодня как-нибудь, а после что-нибудь придумается.
С минуту они лежали молча. Потом он спросил:
– Вам, Наташа, спать очень хочется?
– Нет.
– Тогда поговорим. Вы, дорогая, будьте проще и о пустяках не беспокойтесь. У нас много серьезного. Я вам расскажу, о чем мы говорили с Петрусем. Вы знаете - он уже устроился газетчиком.
– Удачно?
– По-моему - удачно. Он - ловкий парень, настоящий артист. И знаете...
– Не говорите так громко; кто ее знает, эту Машу.
– Да, правда.
Повернувшись друг к другу, они долго шептались. Утомление подкралось незаметно, и над ними опустилась молчаливая и целомудренная ночь.
ОДНА
Наташа одна дома. Впрочем, теперь она не Наташа, а молодая купеческая жена Вера Шляпкина, приехавшая с мужем пожить в Петербурге.