Возвращаться через парк, по аллее запорошенных снегом кустов сирени, обок с занесенной снегом рекой, не хотелось. Да какой там не хотелось! Боялся он идти через пустынный зимний парк. Волки мерещились. Никаких волков не было и не могло быть, он твердо знал, а вот мерещились… Страшно! Кружилась голова. Слегка, но кружилась. Он еще ощущал цепкие, жесткие, злые пальцы, сдавливающие ему горло. Проклятый Андриевский! Шутил или в самом деле хотел задушить?…

Но где-то в глубине души Слава знал, что Андриевский вовсе не шутил.

И хотя в пустом парке не мог попасться никакой Андриевский, он боялся идти в ночной пустоте.

Поэтому он решил идти через деревню, через Семичастную — ночь, все спят, но все-таки по обеим сторонам избы, за стенами люди, не чувствуется такого одиночества, как в парке.

Слава стоял у крыльца. За окнами то взвизгивала, то гудела фисгармония, за окном танцевали, но ему хотелось домой.

Даже мысленно он не сказал — к маме, но хотелось именно к маме, только к маме, и больше ни к кому. Сейчас, стоя у крыльца и не признаваясь в том самому себе, он жалел, что не остался встречать Новый год с матерью и братом.

Он медленно пересек лужайку и, загребая снег валенками, двинулся по тропке, ведшей к усадьбе Введенского, миновал ее, ни одно окно не светилось в его доме, обогнул сарай, поднялся по скользкому покатому спуску, пересек чей-то огород и вошел в деревню.

Все спало, нигде ни огонька, деревня молчала.

Избы справа, избы слева. Широкая деревенская улица. Снегопад начался еще в сумерки. Всю проезжую часть улицы покрыла белая пушистая пелена, а Слава видел ее то лиловой, то голубой, луна окрашивала снег в причудливые цвета. Избы, то серые, то черные, вдруг становились зелеными, искрились, как в сказке.

За сказочными стенами спят мужики и бабы, дети и старики, коровы, овцы, куры на насестах и даже рыжие тараканы в щелях.

Наступил Новый год, а люди не знали, что наступил Новый год. Где-то пьют вино и несутся тройки по улицам, а здесь тишина и покой.

И вдруг из белесого сумрака собачонка… Откуда она метнулась, из-под каких ворот? Метнулась, затявкала, залилась… Ах, Слава, да что же ты делаешь?! Нагнулся, набрал в горсть снега, швырнул… Что же ты делаешь?! Как ты не услышал собачьего лая?! Откуда они только взялись? Как кинутся, как зальются в тысячу голосов! Ощерились! Вот-вот набросятся…

Слава закричал, но куда там, все спит в лунных лучах, никто ничего не слышит.

Что же делать? Вот-вот порвут…

Стой! Остановись, тебе говорят! Замри на месте!

Еще порыкивают псы, но тоже остановились.

А теперь медленно, шаг за шагом…

Вот и мостик. Вот и Поповка…

Теперь обогнуть Волковых…

Вот и дом. Свой дом. Подергал щеколду, не заперто!

За дверью свет. За столом мама, Петя и — почему он здесь? — Павел Федорович.

— Ах, Славушка…

Мама не сердится, мама рада ему!

— Раздевайся, садись. Как хорошо, что мы еще не легли…

На столе винегрет, пирог из ржаной муки с капустой.

— Выпей с нами, — говорит мама. — Выпьем еще раз за Новый год!

Мама из кувшина наливает в стаканы напиток неопределенного цвета.

Запрокинув голову, Петя пьет так отчаянно, точно этот напиток невесть какой крепости.

— Пью за Федора, — вполголоса произносит Павел Федорович. — Хотел бы я сейчас его видеть.

— Павел Федорович принес нам сегодня сушеных вишен, — говорит мама. — Я сварила, прибавила меду, так что у нас шампанское.

Слава решил быть с Павлом Федоровичем полюбезнее.

— А где же Марья Софроновна?

— Спит.

Спит, как спят все сейчас в Семичастной.

Потому-то Павел Федорович и навестил в эту ночь семью брата.

Марья Софроновна совсем прибрала его к рукам, и где же ему искать сочувствия, как не у невестки, которая ничего от него не требует.

В каждом человеке сочетается хорошее и плохое, и что в нем возобладает — добро или зло — зависит от многих обстоятельств.

Работники боялись Павла Федоровича, да и успенские мужики не считали его добрым, — долг не простит, проси не проси, взыщет без поблажек, крепенек, зубы об него обломишь, а на самом деле человек податливый, слабый, командовали им женщины, как скажут, так и поступит. Большую часть жизни смотрел из-под рук матери, а после ее смерти вьет из него веревки Марья Софроновна.

— Выпей, — обращается он к Славе. — Славный квасок изготовила твоя мама.

— Ну как праздновали? — интересуется Вера Васильевна.

Слава щадит мать. Расскажи он об Андриевском, мама будет волноваться.

— Танцы были, спектакль…

— А теперь выпьем за ваших сыновей, — предлагает Павел Федорович. — Россия теперь в их руки дадена. — Смотрит то на Петю, то на Славу, — Что касаемо Петра Николаевича, тут все ясно…

У Пети от удовольствия блестят глаза. Впервые его называют по отчеству.