Шрифт:
Откуда она может знать?
Они выбираются из частокола крестов, ноги тонут в густой траве.
— Ты любишь стихи? — спрашивает Слава.
— Не знаю, — отвечает Маруся.
Не сговариваясь, переступают заросшую травой канаву.
— Смотри, — говорит Маруся. — Как сильно цветет земляника.
— А ты умеешь варить варенье? — спрашивает Слава.
— Не знаю, — отвечает Маруся. — Дома у нас не варят варенья.
— А у меня мама очень хорошо варит, — говорит Слава.
— А она научит меня? — спрашивает Маруся.
— Конечно, — говорит Слава.
И опять молча бродят в березовой рощице.
— Мне пора, — говорит Маруся. — А то заругаются, скоро корову доить.
— Хорошо, — соглашается Слава. — Пойдем.
— Нет, ты погоди, — говорит Маруся. — Пойдем порознь, а то неудобно…
Она уходит, и Слава один уже слоняется между берез и думает, какое это странное чувство — любовь.
25
Слава еще спал, когда за ним притопал Григорий.
Вера Васильевна разбудила сына:
— За тобой из исполкома.
— О, господи, — вздохнул Слава. — Не терпится, все равно ведь зайду…
Надо возвращаться в Малоархангельск, но в исполком он обязательно зашел бы — Успенский волисполком для него все равно, что родной дом.
— Кому я там понадобился, дядя Гриша?
— Данилочкину, кому ж еще! Церковь идут грабить, вот и приглашает тебя разделить удовольствие.
— Какую еще церковь?
Слава не понял сначала, подумал, что собираются идти в церковь с обыском, такое случалось, — прятали в церквах и оружие, и хлеб, однако отец Валерий вряд ли на это способен, человек принципиальный, богу служит, но в грязные дела не ввязывается.
Григорий снисходительно покачал головой: неужели непонятно?
— Ценности идут отбирать. Серебро, золото. Да ты что, Вячеслав Миколаич? Неужели не знаешь?
Слава хлопнул себя по лбу, как это он не сообразил: еще ранней весной опубликован декрет ВЦИКа об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих…
Постепенно, от церкви к церкви, шло это изъятие. Слава сам читал секретные сводки о том, как оно проходило. Не обходилось без инцидентов, а местами так и серьезных волнений. Патриарх Тихон призвал верующих противиться изъятию ценностей из церквей, и всякие темные элементы пользовались случаем возбудить людей против Советской власти.
Не без волнений проходило изъятие ценностей и в Малоархангельском уезде: в Куракине мужики избили милиционера, а в Луковце подожгли церковь, пусть все пропадет, а не отдадим…
Солнце по-полуденному припекло землю, а окна в исполкоме закрыты, от духоты можно задохнуться, но почему-то никому не приходит в голову распахнуть рамы, не до того, должно быть, все в исполкоме побаиваются предстоящего испытания.
Из-за стола, за которым еще не так давно сидел Быстров, навстречу Ознобишину ковыляет Данилочкин.
— Что ж, Вячеслав Николаевич, церковь посетил, а исполком стороной обходишь?
Слава подошел к Дмитрию Фомичу, тот сидел за своим дамским столиком грузный и сонный, впервые Славу поразило несоответствие этого стола и нынешнего его владельца; удивительно, как эта принадлежность дамского будуара выдерживает тяжесть мужицкой руки.
Голова Никитина низко опущена.
«Переживает смерть брата? — думает Слава. — Сразу не поймешь…»
Тут Дмитрий Фомич скользнул по Ознобишину взглядом, глаза у него блестят, он не произносит ни слова и отводит глаза в сторону.
— Получили указание изъять из церквей ценности, — продолжает тем временем Данилочкин. — Собирались позавчера, да не хотели мешать похоронам. Хотим попросить тебя, товарищ Ознобишин, поприсутствовать вместе с нами.
Отказать Данилочкину Слава не может.
— Пошли, комиссия уже там…
В комиссию входили Данилочкин, Еремеев, который ввязывался во все дела, связанные с реквизициями и обысками, Устинов от сельсовета, Введенский от учителей — сын священника, он был как бы гарантией тому, что не будет допущено никаких злоупотреблений, и, наконец, Григорий, сторож волисполкома.
— А Григорий от кого? — удивился Слава.
— От общественности, — серьезно произнес Данилочкин. — Мужики ему верят больше, чем мне.
Перед церковью множество старух, до них уже дошел слух об изъятии.
Еремеев, Устинов и Введенский на паперти, старухи на лужке за оградой.
Едва показался Данилочкин, старухи заголосили:
— Господи, и на кого же ты нас покидаешь, батюшки мои родные, маменьки мои родные, осиротинил ты нас, беспомочных, обескрышил ты нас, детиночек…
Причитали, как на похоронах.