Шрифт:
— Вот именно.
— Превратить в сторожа народного имущества?
С каким сарказмом это сказано: «нагодного имущества»!
— Вот именно.
— Ну, знаете ли… Слишком многого вы хотите.
— Я хочу сохранить этот дом.
— А вы не думаете, что этот дом возвратят владельцам?
— Не успеют!
— Но я-то предпочту Петербург.
— Тогда поплатятся все Пенечкины, откроем Народный дом в Кукуевке.
— Но если это вне моих сил…
Тут Быстров обращает внимание на Славушку.
— Слышал наш разговор? Мы поручим охрану…
Андриевский смотрит на Славушку уничтожающим взглядом.
— Ему?
— Не ему одному, молодежи…
Все-таки Быстров излишне доверчив. Неужели Степан Кузьмич не замечает иронии Андриевского? Не столько к самому Быстрову, сколько ко всему тому, что символизирует собою Быстров.
— Вы знаете, что отличает большевиков от всех политических партий? То, что они вмешивают политику во все области человеческой жизни, никого не хотят оставить вне политики. — Андриевский прислонился спиной к книжному шкафу, книги — это его тыл. — Взрослые ответственны за свои поступки, да и то не все. Но для чего вы позволяете играть в политику детям?
— Чтобы политикой не могли заниматься некоторые взрослые!
Он поворачивается к собеседнику спиной, теперь он обращается к Славушке, хотя слова его предназначены Андриевскому.
— Слышал? Продолжайте посещать Нардом. Пользуйтесь библиотекой. Устраивайте спектакли. Виктор Владимирович даст тебе вторые ключи…
— И не подумаю, — произносит за его спиной Андриевский.
— Даст, а не то у него будет бледный вид, как у того Карапета, — продолжает Быстров. — Ты будешь здесь представителем молодежи, и если… — Секунду медлит, раздумывает, как назвать Андриевского — господином или товарищем. — Если товарищ Андриевский позволит себе какую-нибудь провокацию, ты осведомишь меня. Ну а если по вине товарища Андриевского с твоей головы упадет хоть один волос, меч революции обрушится не только на него, но и на всех Пенечкиных…
— Нет, это уж слишком! — говорит за его спиной Андриевский.
— Понял? — спрашивает Быстров мальчика. — Нет никаких оснований прерывать работу культурных учреждений, и пусть все, кого клонит то вправо, то влево, помнят — у нас хватит сил поставить их…
Он не договаривает, но слушатели его понимают.
— Проводи меня, — говорит Быстров и добавляет, специально для Андриевского: — Ключи!
— Нет, — говорит Андриевский за его спиной.
— Пошли, — повторяет Быстров. — Вечером еду в Тулу.
Славушка понимает, что никуда он не едет…
Спустились с крыльца, свернули в аллею, сирень давно отцвела, рыжие кисти пошли в семена.
— Степан Кузьмич!… — кричит позади Андриевский.
Славушка останавливается.
— Идем, идем, — говорит Быстров.
— Слава! Сла-ва-а-а!… Товарищ Ознобишин!
— Иди, — говорит Быстров.
— Да постойте же…
Славушка слышит, как сзади их нагоняет Андриевский.
Добежал, идет сзади, запыхался.
— Степан Кузьмич…
Быстров шагает как шагал.
— Возьмите…
— Возьми, — говорит Быстров.
Андриевский сует ключи мальчику в карман.
— Идем, — говорит Быстров.
Андриевский отстал, Славушка не видит, но вид у того, должно быть, в самом деле бледный.
— Ты с девчонками здесь еще не гуляешь? — спрашивает Быстров.
— Нет.
— А лягушками их пугаешь?
— Нет.
— Надо с тобой посоветоваться…
Если бы Славушка сказал, что гуляет с девчонками, Степан Кузьмич все равно будет советоваться, но, если сказать, что терзаешь лягушек, вряд ли он удостоится доверия Быстрова.
— Ума не приложу, что делать с Александрой Семеновной?
Только тут приходит Славушке на ум, что за всеми делами по эвакуации Быстров забыл о собственной жене.
— Отправьте, отправьте ее, Степан Кузьмич, — умоляет Славушка.
Быстров хлыстиком почесал себе лоб.
— Красные будут знать, что она жена председателя ревкома, а белые — дочь генерала Харламова.
— А если белые узнают, что она ваша жена, а красные, что она дочь генерала?
— Тогда скверно.
— Так увозите!
— Я и хотел… — Он хлыстиком принялся сбивать рыжие султаны сирени. — А она не хочет.
— Почему?
— А может быть, отправить и тебя? — неожиданно предлагает Быстров.
— Мне ничто не грозит.
— Вождь молодежи!
— Смеетесь?
— Мне, брат, не до смеха.
— Сами учили: спектакли, танцы…
— Вот и говорю: легко дотанцеваться.
— Но вы сами сказали, что нужно остаться.
— Нужно-то нужно, мальчик из богатого дома…
— А говорите — отправить!
— Ума не приложу…