Шрифт:
К почте примчалась несчастная попадья.
— Что же это ты творишь, сукин сын? Куда ты сбрил бороду? Как дальше будешь священствовать?
— А кто тебе сказал, что я буду священствовать? — отвечал он жене. — У меня с тобой и с церковью полный расчет, буду воевать бога не крестом, а мечом!
Позже в село ворвался какой-то отряд, бойцы называли себя вольными анархистами. По всей видимости, отряд вклинился между двух армий и торопился запастись продовольствием, поживиться и как можно скорее исчезнуть.
Несколько человек ворвались к Астаховым. Спросили хозяина. Павел Федорович, как обычно, указал на мать. Кто-то из вольных анархистов потребовал от нее золота. Марья Софроновна засмеялась: «Лежит она на своем золоте!» Дух от Прасковьи Егоровны шел тяжелый. «А что, ребята, может, под нее они и заховали свои ценности?» Старуху сволокли на пол, штыками перетряхнули всю постель, но так ничего и не нашли.
Прасковья Егоровна хрипела всю ночь, Вера Васильевна пыталась ее напоить, Марья Софроновна кричала: «Не лезь к матери, чистое белье постелено, опять запакостит», так и не дала свекрови напиться, а к утру Прасковья Егоровна отдала богу душу.
36
Егорыч как снег на голову подкатил на неизменной таратайке с саврасым одром к крыльцу:
— Примете сироту? У меня новостей, новостей…
Неизвестно откуда взялся, неизвестно куда пропадет старый, всюду поспевающий Егорыч.
Павел Федорович искоса поглядел на дядюшку, не ко времени он, вздумает еще чего попросить.
Зато Марья Софроновна готова приветить всю астаховскую родню, чувствовала себя виноватой перед покойницей, а это как-никак ее брат.
— Дяденька, миленький, заходьте, заходьте, сейчас соберу покушать.
— Мне бы чайку, чайку!
— Откуда бог несет? — спросил Павел Федорович.
— С Новосиля, с Новосиля!
— Эк вас занесло…
— Торговал!
— Дырками от бубликов?
— Шутник, шутник! Старые овчины завалялись у меня, заскорузли не дай бог, а я помыл, обстриг, фунта три шерсти набрал, свез, продал, в Новосиле цена подороже…
Дурак и есть дурак, гонять лошадь из-за трех фунтов в Новосиль, да и намного ли выше цена…
— Ну а новости?
Славушке нравится слушать старика, все у него ладно, все необычно, ни на что не обижается, никому не надоедает, легко живет.
— Откатывается.
— Чего откатывается?
— Деникин. От Тулы, от Орла. Маршем, маршем, краковяк!
Павел Федорович рассердился, прикрикнул:
— Вы толком рассказывайте — что, где!
— Катится… — Егорыч хихикнул. — Все спето, не состоялся молебен в Москве, отступление по всему фронту, отходят… — И снова хихикнул. — На новые боевые рубежи.
Славушка обычно только слушал, не вмешивался с расспросами, а тут взволновался:
— Куда ж они?
— На Курск, на Оскол, на Валуйки… — Дальше Валуек Егорыч не езживал. — К ночи здесь будут, а потом дальше, на Малоархангельск…
Ведь врет… А, впрочем, на карте у Шишмарева был отмечен Малоархангельск… В степи, в сторону от железнодорожных путей? Пойдут, выскользнут из-под удара…
Что делать? Не с кем даже посоветоваться. Быстров где-то под Ливнами…
Вера Васильевна исправляла ошибки в тетрадях. Петя крошил табак, изготовлял махорку для Павла Федоровича, а приватно и для себя.
— Нельзя читать при таком свете, — обычно говорила Вера Васильевна старшему сыну, — Ты испортишь глаза.
Она видела: сыну не по себе.
Тут пришлепала босая Надежда.
— Айдате ужинать!
Вера Васильевна заторопилась:
— Идем, идем…
Вышли в сени. Славушка свернул в галерейку.
— Ты куда?
— Я сейчас.
Во дворе тихо. Слышно, как жуют жвачку коровы. Серебряный полумесяц повис в небе. Над избой Ореховых тонким столбиком клубится дым.
Зайти к Кольке, что ли? Славушка медленно идет в сторону Ореховых. Но так и не заходит. Колька не развеет тоску. Через овраг мерцает огонек. В школе. У Никитина. Читает или ужинает. А дальше опять тьма. Поле…
И вдруг ощущение одиночества тает. Ничто не изменилось. Только вспыхнул костер. Далеко-далеко. Где-то в поле. То вспыхивает, то угасает. Там люди. Что-то делают, зачем-то жгут. Греются, готовят ужин… Люди в ночи! И мальчику уже не так одиноко.
Славушка возвращается. На кухне горят две коптилки.
— Ну, наследник-цесаревич… — говорит Павел Федорович.
Вера Васильевна тревожно смотрит на сына.
— Куда ты пропал?
— Так…
— Наложить пшенника? — спрашивает Надежда. — Али молочка нацедить?