Шрифт:
— Не жирно? Такие зеркала в Туле и в Орле за полпуда отдавали, а вы — десять пудов!
— Можете не вносить. Степан Кузьмич сам приедет. Или пришлет Еремеева…
— Откуда вы только взялись на нашу голову!
Отсыпал-таки все десять пудов, сам вешал и сам отвез зерно все в тот же злополучный дом.
— Мышей кормить!
— Убережем, — утешил его Сосняков. — До первого продотряда.
Учителя согласились взять дом под свое наблюдение, комсомольцы занялись приведением его в порядок.
Можно и домой!
Жильцов воспользовался оказией, посадил Ознобишина к старику Тихомирову, ехавшему в исполком хлопотать о разделе имущества с сыном.
Выехали за околицу, ветерок продирал до нутра.
— Прикройся тулупом, — пожалел мальчика Тихомиров. — А то не довезу до Быстрова его гвардию!
Славушка съежился под тулупом, как котенок.
Ничто не нарушало зимнего безмолвия: ни шелест парящей птицы, ни шорох падающего снега, ни даже дыхание сонной земли. Волнами катятся сугробы, тонут в лощинах и ложбинах и вновь возникают в туманной дали. Серебрится укатанная дорога, да темнеют то тут, то там зеленовато-коричневые конские котяки. Растопырили ветви придорожные ветлы, то выстроятся в ряд, как поставленные в строй рекруты, то собьются в кучу, подобно судачащим бабам. И так от деревни до деревни — сугробы, да ветлы, да нескончаемый санный путь.
Солнце клонится к западу, розовое, как спелая боровинка, и розовые полосы чередуются с черными тенями, напоминающими бесконечный убегающий назад частокол.
На востоке уже пылит предвечерний ветерок, предвещая ночную поземку. Как вспугнутый зайчишка, взметывает он сухой снежок, припадает к долу и опять мчит туда, где небо окрасила таинственная прозелень.
Зимний день… До чего ж ты короток, зимний день! Блеснуло морозное солнце, рассыпалось алмазными искрами, и вот уже день тускнеет, меркнет и воровато бежит прочь…
Старик Тихомиров всю дорогу сетовал.
— Нет, теперь всему крышка, — сам с собой рассуждал он. — Теперь, как дите родится, сразу надо топить. Как щенка!
— Какое ж дите так тебе досадило?
— Собственное, — пожаловался Тихомиров. — По прошлому году женился, а уже выделяется. Да я бы ему овцы не дал… — Кнутовищем постукал кобылу по бедру. — Как полагаешь, начальник, много ему выделят?
— Поровну.
— Чего? Я всю жизнь горб натирал, а ему половину имущества?
Помолчали. Лошаденка трусила. Славушке дремалось, да и старик начинал дремать.
— Нет, Совецкой власти не продержаться, — встрепенулся Тихомиров перед Успенским. — Каюк!
— Что так?
— Да хоть из-за тебя. Уж ежели никто не идет на службу, и дитёв навроде тебя ставят начальниками, у комиссаров труба…
В исполкоме полно посетителей, однако Быстров сразу замечает мальчика.
— Замерз?
— Не шибко.
— Садись докладывай, как вы там распорядились?
— Собрали комсомольское собрание, единогласно приняли резолюцию, привез с собой.
— И что же вы там единогласно решили?
— Открыть школу второй ступени, собрать инвентарь, учителя обещали списаться с коллегами из города…
Быстров хохочет, откидывается на спинку дивана, с торжеством смотрит на Никитина.
— А ты говорил! Я знаю, что делаю! Молодежь — сила! Не боюсь довериться…
Дмитрий Фомич сунул ручку за ухо.
— А бюджет? Жалованье-то учителям из чего платить?
Быстров не унывает.
— Натурой, натурой! Огороды выделим. Выпросим средства. Не может того быть, чтобы на школу не нашлось…
Дмитрий Фомич не осмеливается возражать, берет в руку ручку, задумчиво осматривает перо и неодобрительно смотрит на Славу.
— Н-да, Степан Кузьмич, ребенок и есть ребенок, что с него взять!
42
Сумерки заполняют комнату, точно клубы табачного дыма, собеседники как бы отдаляются друг от друга. Их трое — Быстров, Дмитрий Фомич и Слава. Собственно, разговаривают Быстров и Дмитрий Фомич, Слава сидит на подоконнике и с любопытством прислушивается к тому, как Быстров лениво и будто нехотя, а на самом деле непоколебимо отражает доводы Дмитрия Фомича, такие разумные, осторожные, диктуемые жизненным опытом старого крестьянина.
Разговор шел о переделе земельных наделов по всей волости. Быстров вот уже как с месяц пригрозил вызвать весной землемера и перемерить всю землю для того, чтобы заново нарезать мужикам земельные участки в соответствии с их действительным семейным положением.
Дмитрий Фомич не стал возражать ему на заседании исполкома, но стоило им остаться наедине, — Славушка в счет не шел, — как Дмитрий Фомич принялся отговаривать Быстрова.
Заложив по старой писарской манере ручку за ухо, — Славушка всегда дивился, как это Дмитрию Фомичу удается не запачкаться чернилами, — секретарь волисполкома аккуратно рассовывал по папкам лежавшие перед ним бумажки и, попыхивая короткой трубочкой, выговаривал Быстрову добродушным тоном: