В состоянии глубочайшего потрясения Самур был в десять раз сильней, чем в обычной обстановке. Его тренированное тело сделалось железным, а ловкость и сила — безграничными. Он не знал этого, он просто жаждал боя, хотел видеть серых убийц только мёртвыми.

Расстояние между ним и стаей быстро сокращалось.

Вожак вёл четвёрку волков сперва по тропе, а потом резко повернул влево и стал взбираться на высоту сквозь дубовый лес, через редкий пихтарник, нацеливаясь подняться за ручьём Желобным к большому плоскогорью.

Крутой подъем с разломами, камнепадом и отвесными обрывами стая одолела не отдыхая. Лишь когда закончился пихтарник и перед волками открылось заваленное камнями плоскогорье с травой и мелким березняком, вожак позволил себе лечь, и вся стая послушно легла около него. Они ушли далеко от места расправы и, как полагал Прилизанный, были теперь вне опасности.

Молчаливый и неотвратимый, подобный смерти, Самур настигал стаю. Он мчался по тёплому, живому следу. На его счастье, горы нежились в безветрии, и волки не учуяли овчара, пока не услышали подозрительный шорох над своими головами. Он подкрался вплотную. Все дальнейшее произошло с такой молниеносной быстротой, что картину битвы оказалось невозможным разложить на отдельные моменты, она отчётливо представала лишь в целом.

Шестипалый не отдышался от долгого бега, но опыт бойца подсказал ему, что и волки находятся не в лучшем положении; более того, они легли, расслабив мышцы, и, чтобы обрести необходимую подвижность и силу, им требовалось несколько секунд, тогда как за эти секунды разъярённый и быстрый Самур мог сделать очень многое.

Он прыгнул на вожака сверху, с двухметровой скалы. Вряд ли Прилизанный даже видел, как мелькнула бело-чёрная смерть, потому что момент соприкосновения тел и глубокого, сильного рывка за самое уязвимое место — за горло, совпадал по времени или, точнее, разнился на одно мгновение. Вожак ещё нашёл в себе силы вскочить, но тут же рухнул, заливая камни собственной кровью. Конец.

Стая оцепенела. Ещё секунда — и на Самура бросились все четверо. Но без вожака, уступая поодиночке в силе и ловкости нападающему, которого вид убийц привёл в состояние неукротимого бешенства, все они походили на щенков перед матёрым псом. Самур отшвыривал их с разорванными спинами и вывернутыми лапами, тогда как его собственная густейшая шерсть хорошо отражала резкие боковые укусы; он не позволил опрокинуть себя, стоял, широко расставив лапы, а волки, наскакивая, сами то и дело падали, и каждое неловкое падение заканчивалось коротким ударом оскаленной кинжальной пасти овчара.

Прилизанный уже не видел и не слышал битвы. Он не дышал. Ещё один волк отполз в сторону и, мучительно таращась, в последний раз оглядывал белые облака на высоком голубом небе: глаза его стекленели. Трое оставшихся свились с Самуром в один рычащий клубок. Вот, отброшенный в сторону, жалобно и коротко взвыл смертельно раненный волк, он пытался встать, но только волочил себя, а двое других, поняв безнадёжность борьбы, вырвались из клубка и понеслись прочь. Это и предрешило их судьбу. Первого, поджимавшего лапу, Самур настиг через десяток метров — волк не сопротивлялся, лишь клацнул впустую зубами и пал, сражённый. Второй пробежал сотню или две сотни метров, был настигнут и свален ударом тяжёлого тела, и от этого удара ему уже не суждено было подняться.

Над плоскогорьем закружились вороны.

Все кончилось.

За пять или семь минут стая перестала существовать.

На каменистом краю поднятого в небо плоскогорья валялись пять хищников.

Самур почувствовал страшную слабость. Не было сил, он потерял много крови. Подкосились ноги, и овчар упал. Откинув голову и лапы, он лежал неподвижно, мелко дышал и смотрел в небо широко открытыми глазами, в которых стыла скорбь. Солнце жгло его впалые бока. Дымилась взмокшая, окровавленная шерсть.

Месть свершилась. Но она ведь не вернёт ему потерянное.

Отдохнув, овчар поднялся, деловито обошёл и обнюхал поверженных врагов. Все время в груди его клокотало. Он схватил мёртвого Прилизанного за бок и протащил метра три, а потом стал на него передними лапами и долго стоял так, рыча и ожидая, не проснётся ли в огромном волке угаснувшая жизнь.

Солнце клонилось к западу. Со снежников прилетела струя холодного воздуха, и это напоминание о близком закате и об одинокой ночи заставило Шестипалого сорваться с места и отправиться туда, где лежала Монашка.

С хозяином и зоологом овчар разминулся. Люди потеряли след на подступах к высоте и вернулись на дорогу.

Все на площадке у логова оставалось как и два часа назад, только едва слышно ощущался неизвестно откуда пришедший запах хозяина и того человека, которого он откопал зимой в снежной лавине. Но Самуру было не до людей.

Он обошёл тела детей своих, обнюхал, тронул носом волчицу, но больше не выл, хотя сердце его разрывалось. Так же молча отбежал к самому краю площадки и лёг, вытянув вперёд израненные лапы и положив на них тяжёлую голову.