Шрифт:
Отдельные фрагменты. Цыганский мужчина в роли папочки, мужчина в сарае, переодетый крестьянкой, мужчина, разрезавший меня на маленькие кусочки, мужчина коричневый, мужчина серый, мужчина с маленькими ручками. Я бывала палачом, бывала жертвой, любая роль навязывалась мне извне. Жизнь меня била, я безотчетно старалась дать сдачи. По сути, эти роли были идентичны.
Я поднимаю голову, смотрю на красивую блондинистую даму.
Она вечно разговаривает по телефону, свободной рукой делая пометки.
Я не понимаю, зачем она так со мной возится, зачем она делится со мною своими сокровищами, ничего не требуя взамен. Расход-приход, расход-приход, так устроена жизнь. Ее великодушие кажется мне подозрительным. Великодушие всегда подозрительно.
В конце концов я перестаю думать на эту тему. У меня появляются новые друзья: Фанте и Буковский.
Чтобы поговорить с ними по душам, мне не придется вешаться им на шею, а потом доводить их до ручки.
– Тебе ведь случалось заниматься саморазрушением, предлагать себя кому попало. Помнишь толстогубого в тот вечер, когда я впервые тебя увидел…
– Я думала, посмотрим, может быть это как раз тот, кто мне нужен… Мне так хотелось, чтобы меня любили, чтобы на меня смотрели.
– Ты готова была наделить его всеми мыслимыми достоинствами, объявить идеальным мужчиной, вознести на вершину своего Олимпа. Потом он бы неминуемо оттуда свалился, и ты бы мигом его возненавидела, сочла себя обманутой, хотя обманул бы тебя не он, а ты сама.
– Я же увлеклась не потому, что он привлекателен, богат и всемогущ, а потому, что он смотрел в мою сторону… Раз на меня смотрят, значит я чего-то да стою. Ради того, кто на меня смотрит, я горы готова свернуть…
– Ради меня тоже?
– Ради тебя я готова двигать горы, обращать вспять реки, растапливать ледники, чтобы напоить тебя водой, сдувать с вершин вечные снега, чтобы они, опустившись на твой пылающий лоб, сбили жар.
– И все это ради меня?
– И не только это… Я откопаю в глубинах твоей души несметные сокровища, о существовании которых ты даже не догадывался. Я освобожу тебя от всех цепей, от всех оков, мешающих тебе расти. Я поцелуем излечу твои самые страшные раны, они зарубцуются как по мановению волшебной палочки, и ты вновь почувствуешь себя свободным и сильным, красивым и могущественным.
– А в один прекрасный день ты, не сознавая что делаешь, отправишь меня обратно в пустыню, и будешь спокойно смотреть как я умираю от жажды…
– В один прекрасный день я, отлично сознавая что делаю, соглашусь любить тебя по-настоящему. Потому что это ты. Потому что я хочу жить с тобой. Я устала, смертельно устала от этих вечных повторений. Я открою тебе свои самые страшные секреты, чтобы ты никогда не оказался за бортом. Я расскажу тебе обо всех своих причудах, обо всем, что меня возбуждает. Я расскажу тебе все без утайки.
Он так бережно со мной обращался, мой мужчина в черном, моя античная статуя.
В нем было столько заботливости, столько нежности и великодушия. Я с широко раскрытыми глазами принимала его спокойные подарки, которые как нельзя лучше подходили именно мне, прямиком проникали в мое сердце, мою душу, мое тело, обнимали меня как вторая кожа. Подобно земле, долгое время жившей без воды, я жадно впивала его любовь, и от этого рубцевались все мои изломы и трещины.
Он смотрел на меня, и под этим взглядом я сама себе казалась великаншей.
Мы оба были великанами, и весь мир принадлежал нам. Нам было мало вселенной. Мы шли по ней как по огромной карте, гордые и торжествующие, будто летели на крыльях от одного потайного грота к другому, повсюду находя несметные сокровища. Мы были неутомимы, неуловимы, наша жажда – неутолима. Мы не ведали опасности, не знали пресыщения. Мы были непобедимы. Так мы вступили в вечность.
– У тебя болит голова?
Он уехал на несколько дней. Я сплю в окружении его подарков, на мне его черный шарф, черная футболка хранит жгучий запах его подмышек. Я не расстаюсь с телефонной трубкой.
– Я пришлю тебе чек, купи себе аспирину…
Он обо мне думает. Заботливо склоняется над моей колыбелью. Подарки так и текут из его рук как из рога изобилия. Я его дитя, его младенец, я сворачиваюсь калачиком у него на ладони. А потом он вдруг становится совсем другим, увлекает меня в свои объятия. Он такой нежный, порою страшный, порою сладкий, он стремительный и терпеливый. С ним я удваиваюсь, утраиваюсь, умножаюсь до бесконечности и не перестаю удивляться. Он каждый раз новый, и я с ним каждый раз новая. Я стучу по дереву, чтобы это блаженство длилось долго, чтобы никто на лету не подрезал ему крылья.