9 января прошли параллель Баренцбурга. Не думали мы, что так скоро принесёт нас в эти широты!

Ветер и пурга продолжались, и к тому же где-то шло перемещение льдов. К толчкам мы уже привыкли, но временами, когда льдина вздрагивала, у нас начиналось сердцебиение: сказывались усталость и длительное нервное напряжение.

Запросили позывные сигналы радиостанции норвежского острова Ян-Майен (в Гренландском море); Теодорыч намерен установить с нею связь.

Проклятый ветер всё время не утихает. Мы, должно быть, попали в район вечных ветров. Гренландия даёт себя знать!

10 января получили радиограмму от Ульянова, капитана «Мурманца»:

«Утром выхожу из Мурманска к берегам Гренландии».

Кроме того, нам сообщили, что готовится выйти к нам также из Мурманска ледокольный пароход «Таймыр». На его борту будут находиться самолёты.

Наша палатка засыпана сугробами почти доверху. Чтобы удобнее спускаться в неё, вырубили несколько ступенек в снегу.

Если наша льдина лопнет, то своё хозяйство мы спасём, за исключением палатки, которой, очевидно, придётся пожертвовать: так глубоко она в снегу. Выкапывать её из снега постоянно у нас просто не хватало сил.

Эрнст Теодорыч подслушал телеграмму, переданную с борта «Мурманца» в Москву: «Мы горды и счастливы, что нам выпала почётная и ответственная задача идти в Гренландское море для проведения подготовительных работ по снятию папанинцев с дрейфующей льдины…»

Мы и радовались и беспокоились: никогда ещё подобные суда не забирались так далеко полярной ночью в Арктику.

Затем мы получили радиограмму от народного комиссара иностранных дел СССР. В ней сообщалось, что норвежцы предложили свои услуги и указали продовольственные базы, находящиеся на берегу Гренландии, на случай, если нам придётся покинуть нашу дрейфующую станцию.

С радиостанции норвежского острова Ян-Майен радист передал нам много тёплых пожеланий и сообщил, что у острова льда нет: везде — до горизонта — чистая вода. Эрнст договорился с норвежцем о регулярной связи. 16 января сильная пурга нарушила связь, и мы, впервые со дня жизни на станции, пропустили все четыре срока передачи метеорологических сводок на материк.

В очередной телеграмме из Москвы запрашивали моё мнение о перспективах снятия с льдины. Сообщили, что «Таймыр» готов к выходу в море.

Я ответил, что у нас всё благополучно, все здоровы, ледовые условия позволяют дрейфовать дальше; считаем, что снимать нас «можно в марте. А на улице — сорок семь градусов мороза!

Первый сильный толчок льда настиг нас 20 января. Мы выскочили из палатки посмотреть, нет ли больших трещин. Вокруг нас всё было в порядке. Однако вечером Петрович притащил нарты со всем своим снаряжением к палатке и сообщил:

— Наша льдина окружена чистой водой и изолирована от соседних. От жилой палатки до ближайшей кромки только триста метров.

Стало быть, мы живём на небольшом ледяном острове, подверженном всяким случайностям.

Следующая неделя запомнилась мне страшным скрежетом — шло сильное сжатие. На случай, если придётся перебираться на другую льдину, держали наготове все научные материалы и радиостанцию (для нас это самое ценное), а также аварийный запас горючего и продуктов.

Мы были внешне спокойны, во всяком случае старались не волновать друг друга.

Впервые мы передали метеорологическую сводку не на остров Рудольфа и не «Мурманцу», а норвежской радиостанции на острове Ян-Майен. На острове Рудольфа нас по-прежнему не слышат.

Трещина все увеличивалась, и, не переставая, бушевала пурга. Порывы ветра доходили до двадцати метров. Мало кто из метеорологов на материке наблюдал такое явление! Ветер сбивал с ног. Нельзя было выйти из палатки, глотнуть свежего воздуха. А в нашем палаточном домике было и очень душно и холодно одновременно. Временами даже голова кружилась.

Как-то Женя долго сидел с карандашом в руке, а потом сказал:

— Всё-таки мы прошли уже больше двух тысяч километров и работу сделали немаленькую…

29 января я записал в дневнике: «Нас окружают трещины и большие разводья. Если во время этой пурги произойдёт сжатие трудно будет спастись… Нарты и байдарку засыпало снегом. Пробраться к базам с продовольствием немыслимо…»

Мы отчётливо понимали: впереди — ещё более тревожные дни, надо быть к ним готовыми. А впечатление было такое, будто мы жили в мешке, который чья-то сильная рука периодически и основательно встряхивала. Спали по очереди: надо быть всё время начеку!

В ночь на 1 февраля мы легли спать не раздеваясь. Гул стоял за стенами палатки такой, словно работали моторы сотни тяжёлых самолётов… Мы с Теодорычем тихо разговаривали… Вскоре послышался странный скрип в самой палатке. Разбудили Женю и Ширшова.