— Да, слухи дошли, — ответил Блэр. — Ты можешь дать мне сегодня вечером послушать кассету. А сейчас лучше иди на следующую встречу. — Он вгляделся внимательнее: — С тобой все в порядке, Джеймс?

— Спасибо, да. Я стараюсь слушаться вашего совета. — Я в самом деле старался — правда, не очень успешно — считать городового Хогга всего лишь громогласным фантомом. Слова мои прозвучали непринужденно, но я был рад сбежать из-под пристального взгляда этих проницательных серых глаз.

Комнаты мисс Балфур располагались над Библиотекой, но отдельно от нее. Попасть в них возможно было только из проулка, что разделял Библиотеку и Церковь.

У подножия чугунной лестницы стоял на часах солдат. При виде меня он поначалу занервничал, но потом успокоился.

— Один час, — изрек он.

Я взбирался по ступеням, и они гудели, точно ксилофон, по восходящей, и самую высокую ноту пропели, когда я ступил на площадку. Не успела она затихнуть, я услышал

голос:

— Ви-ийдоте!

Странное приветствие донеслось из-за чуть приоткрытой двери, выкрашенной в зеленый. Оттуда же просачивались и ошметки знакомого запаха — ветер подхватывал их и уносил на юг.

Я приготовился, толкнул дверь и вошел. Мисс Балфур, библиотекарша Каррика, лежала на постели; в окружающем пространстве едва хватало пространства мягкому креслу и столу. Книги громоздились на столе, двух подоконниках, карнизах — на любой плоскости, что готова была их удержать, включая пол; мне пришлось лавировать между книжными пирамидами. В кресле валялся экземпляр рассказа Айкена. Было очень холодно: камин, судя по виду, уже сто лет не разжигали. Включив диктофон, я двинулся было закрыть дверь.

— На зекравейты, — сказала она. — Осли холюдне, е но спло. На хучу пока спеть.

Комиссар Блэр предупреждал, что сей своеобразный диалект подарен мисс Балфур ядом. Звучит еще необычайнее в исполнении той, сказал Блэр, кто прежде столь педантично отмеряла слова.

Она полулежала на подушках, как и остальные. Под мазками седых волос лицо было до того прозрачно, что различался кровеносный лабиринт. Воротник белой ночной рубашки наполовину прикрывал раздутый зоб; в центре выделялось бурое родимое пятно размером с сосок.

Глаза у нее были потрясающие. Чистые, голубые — так неожиданно в этом краю, где мало солнца; бледно-голубые, словно колодец в глуши.

— Знычат, те Миксвалл. Счистлаво познякиматьса. Нем всам асть чте табе рессказоть.

Я сидел в кресле, а она рассказывала на этом пародийном языке. Впрочем, понимал я ее без особого труда, поскольку говорила она медленно; вероятно, губы ее обесчувствил холод в комнате, и слова насилу протискивались меж них.

— Стройно пим, делжны бать, в Каррако? Срыда мертвух и имиреющих? — Вопросы эти не требовали ответа; будто предназначались только проверить мой диктофон, убедиться, что он работает — не более. — Отак, о дилжна вом кае-чти сяобщоть. Неши бади нычелёсь, кыгда а бола ощо мал яда.

Глядя на нее, я с легкостью допускал, что сей гротеск когда-то был красотой. Я разрывался между изумлением пред переменами в ней и желанием прикрыть дверь. В этой ужасно холодной комнате она приступила к рассказу о том дне, когда военнопленные прибыли в Каррик.

— Be прадстевляеты, кэкиво уто — впорвые авадеть врега?

(расшифровано с кассеты, переведено на внятный язык

и сокращено мною, Джеймсом Максвеллом)

Она закрыла библиотеку и спустилась к остальным в Парк. Было солнечно и холодно. Весьма грубо стоять и пялиться, полагала она, но не смогла обуздать любопытство.

Она услышала гул, затем армейский грузовик въехал в Парк и прокатил мимо. Брезентовый навес сзади откинули. Пленников — главным образом черноволосых мужчин — приковали к скамьям; выглянув, пленники увидели женщин и опасливо заулыбались — некоторые. Один, бородатый красавец, что сидел позади, долгий миг смотрел прямо на мисс Балфур. Она не позволила себе улыбнуться. Это враг, сказала она себе. Это враг.

Но в последующие дни и месяцы она, как и прочие горожане, стала ценить работу пленников на Шахте: вновь появился дешевый уголь. А по субботам приятно было наблюдать, как они метут улицы Каррика, заравнивают выбоины, наводят порядок в Парке и красят двери. Изредка они натирали полы в Библиотеке. А летом еще косили газоны и ухаживали за брошенными садами.

Такие занятия нравились всем горожанам; в отличие от обязанности зазывать пленников на ужин в каррикские дома. Некоторые из тех, чьи мужья сражались на фронте, были оскорблены; они утверждали, что обычай этот ничем не лучше измены родине. Как они напишут мужьям в еженедельных письмах, что приглашают их врагов на воскресный ужин? Но другие граждане вреда не видели: для этих пленников Война окончена, говорили они; эти люди больше не враги.