– Ну-с, Энн, как вам понравилась эта небольшая экскурсия на дно?

– Очень понравилась, – сказала она после паузы. – В следующий раз захвачу с собой в сумочке револьвер… Но послушайте, Эдвин, каким образом вы сделаете из них американских граждан? По-моему, не следует пускать к нам всех этих людей, они только заводят у нас беспорядок.

– Вы совершенно не правы, – накинулся на нее Эдвин. – Все они были бы достойнейшими людьми, если бы имели возможность. А мы были бы точно такими же, как они, если бы нам не посчастливилось родиться в почтенной семье в каком-нибудь процветающем американском провинциальном городе.

– Что вы, Эдвин, как вы можете говорить такие глупости, они же – не белые люди и никогда ими не будут. Они все равно что мексиканцы, или черномазые, или я уж не знаю кто… – Она спохватилась и проглотила последнее слово.

Негр-лифтер дремал на скамейке прямо напротив нее.

– Вы невежественнейшая маленькая язычница, – иронически сказал Эдвин. – Вы ведь христианка, верно? А вы когда-нибудь подумали о том, что Христос был еврей?

– Оставьте меня, мне до смерти хочется спать, и я не в состоянии спорить с вами, но я знаю, что вы не правы.

Она вошла в лифт, и негр-лифтер встал, зевая и потягиваясь. В быстро сужающейся полосе света между дном лифта и потолком вестибюля она еще успела увидеть, как Эдвин грозит ей кулаком. Она послала ему воздушный поцелуй, в который не вложила никакого особого значения.

Когда она пришла домой, Ада, читавшая книгу в гостиной, накинулась на нее за то, что она возвращается так поздно, но она захныкала, что ужасно устала и хочет спать, не надо бранить ее.

– Что ты скажешь об Эде Винале, Ада?

– Ну что же, дорогая моя, он отличный молодой человек, пожалуй чуточку беспокойный, но это ничего, со временем утихомирится… А что?

– Так, ничего, – сказала Дочка зевая. – Спокойной ночи, Ада, золотко.

Она приняла горячую ванну и вылила на себя целый флакон духов и легла в кровать, но не могла заснуть. У нее болели ноги от скользких тротуаров и было такое чувство, словно на нее наваливаются стены многонаселенных домов, набухшие пороком и грязью и вонью скученных тел, и, несмотря на духи, она все еще ощущала гнилостный запах помоев, и от мелькания уличных фонарей и лиц у нее горели глаза. Когда она заснула, ей приснилось, что она накрасила губы и гуляет взад и вперед по панели с револьвером в сумочке. Джо Уошберн прошел мимо нее, и она хватала его за рукав, чтобы остановить, но он прошел мимо, не глядя на нее, и папа тоже, и они даже не обернулись, когда к ней подошел огромный бородатый старик, ужасно пахнувший Ист-Сайдом и чесноком и клозетом, и она хотела достать из сумочки револьвер и выстрелить в него, а он обхватил ее руками и притянул к себе ее лицо. Она не могла достать револьвер из сумочки, и голос Эдвина Винала заглушил стук и грохот подземки: «Вы христианка, верно? Вы совершенно не правы… христианка, верно?… А вы когда-нибудь подумали о том, что Христос был бы точно таким же, если бы ему не посчастливилось родиться в почтенной семье… христианка, верно?…»

Ада, стоявшая над ней в ночной сорочке, разбудила ее:

– Что с тобой, детка?

– Мне приснился кошмар… Как глупо! – сказала Дочка и села. – А что, я кричала «караул»?

– Я уверена, что вы где-нибудь ели гренки с сыром, оттого-то ты и пришла так поздно, – сказала Ада и, смеясь, ушла к себе.

Весной Дочка занялась тренировкой женской баскетбольной команды ХАМЖ в Бронксе и обручилась с Эдвином Виналом. Она объявила ему, что выйдет замуж не раньше чем через два года, и он сказал, что плотская связь не играет для него никакой роли, самое важное – это наметить план совместной жизни, посвященной служению человечеству. Воскресными вечерами, если бывала хорошая погода, они ездили в парк на берегу Гудзона, жарили себе котлеты и сидели на траве, глядя из-за деревьев на огни, вспыхивавшие вдоль громадной зубчатой скалистой каймы города, и беседовали о добре и зле и о том, что такое настоящая любовь. Возвращаясь домой, они стояли рука в руке на носу парома, в толпе бойскаутов, экскурсантов и дачников и глядели на огромную панораму освещенных зданий, уплывавших вдоль Норт-ривер в розоватый туман, и говорили о чудовищных условиях жизни в городе. Желая ей спокойной ночи, Эдвин целовал ее в лоб, и она поднималась в лифте, чувствуя, что этот поцелуй – посвящение.

В конце концов она на три месяца поехала домой на ранчо, но этим летом она была очень несчастна. Почему-то она никак не могла заставить себя рассказать папе о своем обручении. Когда на неделю приехал Джо Уошберн, мальчики задразнили ее до смерти и сообщили ей, что он обручился в Оклахома-Сити с одной девушкой, и она до того взбесилась, что перестала с ними разговаривать, а с Джо была только-только вежлива. Она во что бы то ни стало хотела ездить только на норовистом маленьком пони, который постоянно вставал на дыбы и уже несколько раз сбрасывал ее. Однажды вечером она въехала на автомобиле в садовую калитку и разбила вдребезги обе фары. Когда папа бранил ее за сумасбродство, она отвечала, что это ему должно быть безразлично, так как она все равно уедет на Восток и будет зарабатывать себе на жизнь и он избавится от нее навсегда.

Джо Уошберн относился к ней все с той же серьезной нежностью, что и раньше, и по временам, когда она вела себя совсем как сумасшедшая, она вдруг перехватывала его странный, понимающий, иронический взгляд, от которого она как-то сразу слабела и чувствовала себя глупой девчонкой.

Вечером, накануне его отъезда, мальчики поймали на груде камней у загона для скота гремучую змею, и Дочка стала подзуживать Джо, чтобы он поднял змею с земли и оторвал ей голову. Джо побежал за вилами, подцепил ими змею и со всего размаху швырнул ее об стенку коптильни. Когда змея упала на траву с перебитым позвоночником, Бад раздробил ей голову киркой. У нее было шесть гремушек на конце хвоста.

– Дочка, – протяжно сказал Джо, глядя ей в лицо твердым смеющимся взглядом, – по временам ты ведешь себя так, словно потеряла рассудок.

– Ты трус, в этом все дело, – сказала она.

– Дочка, ты сошла с ума… Сейчас же попроси у Джо прощения! – закричал Бад.

Он подбежал к ней весь багровый, с мертвой змеей в руке. Она повернулась, пошла в ранчо и бросилась на кровать. Она не выходила из своей комнаты, покуда Джо утром не уехал.

Всю последнюю неделю до отъезда в Нью-Йорк она вела себя как ангел, и подлизывалась к папе и мальчикам, и пекла для них пирожные, и занималась домашним хозяйством, чтобы загладить свое глупое и гадкое поведение. Она встретилась с Адой в Далласе, и они взяли себе отдельное купе. Она надеялась, что Джо придет на вокзал проводить ее, но он был в Оклахома-Сити по нефтяным делам. Она написала ему с пути длинное письмо о том, что она прямо не знает, что с ней тогда случилось, когда произошла эта история со змеей, и пускай он, пожалуйста, простит ее.