А здесь -- Чудово. (Дождь, как и прежде, туман, но воздух иной, ибо веет мглистыми болотами.)

Кому после Ломоносова дано вмещать в свою мысль всю красоту вселенной? Кто вознесется превыше облак? Глубже погружаться на дно чаши, ища узреть полноту бытия не из верховных оконечностей мира, а изнутри его, -- вот удел современного человека. Навсегда останется в нем тоска: что там -- за летучими облаками? за краями чаши?..

Тосно (Какое странное лицо у этой женщины, севшей в карету; какие глаза! Этот генерал, что был рядом с ней, с обветренным лицом, совсем ей не пара.)

...Но ведь чтобы спрашивать: что там?
– - надо прежде найти точку, из которой видна вся чаша бытия, нужно угадать это волшебное место. Где оно? Оно не зависит от климата, от местоположения тела, от времени года. Только что был уныл и зол, душа в томлении ныла, ныла -- вдруг -- словно отдернута занавесь, снята пелена тумана, и видно все. Подвластно ли это выраженью? Есть слова, но чем точнее они, тем менее определенно выражают то, что зыблется пред душевными очами, пред внутренним взором, пред умозрением...

София (снова дождь, однако усилился ветер; наводнения этой осенью еще не было?).

...Слова, даже самые точные, суть только намеки. Вот они: написаны на бумаге, и каждое -- одна форма, и только за пределом видимого (в душе?) нагнетается их смысл.

Бытие. Жизнь. Смерть. Гроб.

Вечность. Скоротечность.

Мир. Покой. Тишина. Буря. Непогода.

Родина. Дом. Кров. Чужбина. Странствия.

Младость. Радость. Мечты. Одиночество. Безвеселье.

Юность. Неопытность. Сны. Опыт. Печаль. Старость.

Желанья. Надежды. Любовь. Обман. Безнадежность. Тоска.

Жар. Сладострастье. Страсть. Разочарование. Холод.

Друзья. Шалости. Проказы. Пиры. Одиночество. Уныние.

Зов. Клик. Отзыв. Безмолвие. Безответность.

Нежная. Милая. Своенравная. Коварная.

Сердце. Чувство. Мысль. Дума.

Счастье. Блаженство. Страдание. Скорбь.

Свобода. Судьба. Рок. Жребий. Удел. Доля. Закон. Цепи.

Гармония.

Поэзия.

Для удобства глаза и чтобы понять, что здесь добро, а что зло, что искомое, а что предлагаемое жизнью, можно бы, припомнив наши математические навыки, поставить каждое из слов под подобающим ему плюсом или минусом. Скажем, радость -- это хорошо, значит, плюс, младость -- тоже хорошо, значит, тоже плюс, а старость -- плохо, значит, минус: + -

Младость. Радость Старость

Вечность Скоротечность

Жизнь Смерть

Жар Холод

И дальше, дальше, дальше.

Но мы бы ошиблись при таком распределении, ибо жизнь и поэзия -- не одно и то же, и никогда неизвестно заранее, с каким смыслом перекочует слово оттуда -- туда. Тем более нельзя угадать сейчас, осенью 818-го года, когда Боратынский все эти слова, прочитанные им порознь, но еще не ожившие вполне, а теснимые друг другом в умственных глубинах, везет по осенней слякоти из Москвы в -

Петербург.

Наконец, выехали на Невский. Смерклось. Дул ветер. Сырые стены домов уже освещены были огнями в окнах.

* * *

Он обнял в Петербурге братьев -- бывших Вавычку и Ашичку: Льва и Ираклия. Красавец Ираклий -- гордость семейства, будущий губернатор Казанский, сенатор и генерал, и красавец Лев -- будущий помещик села Осиновка и le roi du rire -- оба пока хрупкие темноволосые юноши, наверное, не вполне уразумевшие сначала, как им должно обращаться с братом, старшим их не просто на несколько лет, а на двухлетний опыт изгнаннической жизни.

* * *

В Петербурге он обнял своего друга -- Креницына-младшего *, поэта и квилка. Старшего Креницына ** по окончании корпуса, еще в марте 818-го года, определили в службу в Глуховский кирасирский полк. Креницын-поэт все еще одолевал курс наук в Пажеском корпусе, и конца этому одолению не предвиделось; шел шестой год его там заключения, и ему скоро исполнялось 18 лет. Учителей и гувернеров он презирал, а верным товарищем его был лейб-драгунский прапорщик Александр Бестужев, будущий знаменитый критик 819-го года, разбивший тогда в пух Катенина и Шаховского, а потом издатель "Полярной звезды" и блестящий Марлинский, сосланный за 14-е декабря и сраженный чеченской пулей. (О квилках он впоследствии скажет: "Если же в Пажеском корпусе существовало означенное общество, то, верно, цель его не стремилась далее стен корпуса, ибо голова Креницына была слишком слаба, чтобы замышлять что-либо важнее". Не ведаем насчет головы Креницына-квилка, но знаем, что язык Бестужева ядовит был всегда.)

* Александра.

** Павла.

"При виде подлеца не сохраню молчанье, лесть -- в краску приведу, распутство -- в содроганье!" -- восклицал вослед Ювеналу Креницын-поэт, еще не переживший выключки из корпуса и отдания в солдаты. Скоро, скоро и он пойдет по пути, проторенному Боратынским, и они сравняются опытом. Сейчас -нет. Сейчас друг Креницына, хотя старше его всего на год, на полжизни опытнее : О милый! я с тобой когда-то счастлив был! Где время прежнее, где прежние мечтанья? И живость детских чувств, и сладость упованья!
– Все хладный опыт истребил. Узнал ли друга ты?
– - Болезни и печали Его состарили во цвете юных лет; Уж много слабостей тебе знакомых нет, Уж многие мечты ему чужими стали! Рассудок тверже и верней, Поступки, разговор скромнее; Он осторожней стал, быть может стал умнее, Но верно счастием теперь стократ бедней. Не подражай ему! Иди своей тропою! Живи для радости, для дружбы, для любви! Цветок нашел -- скорей сорви! Цветы прелестны лишь весною! Я легковерен был: надежда, наслажденье Меня с улыбкою манили в темну даль, Я встретить радость мнил -- нашел одну печаль, И сердцу милое исчезло заблужденье.