Однако предположений будет еще предостаточно на сих страницах, и посему, любезный читатель, знакомьтесь пока с былью.

ГРУШЕНЬКА Быль

Грушенька вдовела третий год. Муж ее геройски сражался под Очаковым, за ранами вышел из службы раньше срока и умер на ее руках. Детей Грушеньке бог не дал, и она, несмотря на свои двадцать пять лет, была стройна и прекрасна.

Однажды, незадолго до Успеньева дня, она отправилась, как и ранее, продавать цветы. Утро было прохладное, цветы облиты росою. Когда она поворотила на мост у столпа, навстречу появился молодой офицер. Глаза его, кроткие и насмешливые, смотрели на Грушеньку ласково и лукаво.

– - Ты продаешь цветы?
– - спросил он с улыбкою.

Продаю, -- отвечала она.

А что тебе надобно?

Пять копеек пучок.

Это слишком дешево.
– - С сими словами он взял ее руку в свою и положил в нее рубль.
– - Такие цветы стоят дороже, -- сказал офицер, снова улыбаясь приятно.
– - Не сердись и не пугайся. Как тебя зовут?

Грушенька, -- отвечала Грушенька.

– - А меня ***, -- он сказал свое имя.
– - Вот видишь, мы познакомились. Но нам не дело стоять на мосту в виду всех прохожих. Нас заметят, могут подумать негожее, а потом разнесут везде. Где ты живешь?

Грушенька привыкла к *** и полюбила. Сегодня она надела его любимое вишневое платье. Колечко, им дареное. Свечи укрепила справа, как он любит. Посередине стола поставила пирог.

Звякнул колокольчик у дверей. *** взошел в горницу; но глаза его были печальны, улыбка грустна.

– - Что с тобою стало?
– - спросила Грушенька, и голос ее задрожал. *** погладил ее по голове и молча улыбнулся.

– - Что? что с тобою стало, ангел мой?
– - еще более испуганно воскликнула она.

Я принес нерадостное известие, милая Грушенька. Да. Обстоятельства принуждают меня ехать отсюда.

Куда? Как!
– - Если бы Грушенька была знакома с приличиями света, то, верно, упала бы в обморок. Но она лишь села на лавку и встревоженно смотрела на ***.
– - Я ничего не понимаю. Я ведь пирог испекла. Сама. Ты сегодня странно шутишь.

– - Я не шучу, любезная Грушенька. Я получил отставку. Мои вещи уложены, лошади запряжены.
– - *** подошел к ней и обнял за плечи. Она зарыдала горько.
– - Утешься, милая Грушенька... Ты прекраснейшая женщина в этом свете... Ты знаешь, что я стану горевать о тебе... Я не могу взять тебя с собою... Увы! Но я всегда буду хранить в душе твой милый образ... Помни и ты меня... Возьми мой портрет... Вот он... Видишь?.. Посмотри сюда, Грушенька, не плачь...
– - Так *** утешал Грушеньку.

В сенях загрохотало. *** вздрогнул, побледнел и снял руки с Грушенькиных плечей. Грушенька вскочила, выбежала в сени, про себя сказала сердитое слово, хлопнула входной дверью, вернулась назад. Слезы еще катились по ее лицу, когда она взглянула на ***.

– - Котенок проказничает.
– - Она остановилась, не зная, что сказать или сделать.

– - Я еду, милая Грушенька. Прощай.

Она не успела обнять его крепко, как хотела, даже в глаза не заглянула вновь: он был уже в сенях.

– - Да!
– - вскрикнула она.
– - Да как же! А пирог-то?

Потом, когда я вернусь, ты испечешь новый. Прощай, милая Грушенька!
– И дверь захлопнулась. Бесшумно соскользнул он со ступеней крыльца, и когда Грушенька выбежала ему вслед, только услышала за калиткой быстрые шаги. Она вернулась в горницу, тяжело дыша. Взяла оставленный подарок: то была табакерка с портретиком *** на лицевой стороне. Грушенька вертела ее между пальцев бессмысленно.

Боже! Как я несчастна!
– - сказала она со всею той силой ропота, на какую была способна ее кроткая душа. И чтобы выплеснуть сию злую силу, она с размаху бросила табакерку прочь. Табакерка попала в печь, задняя стенка ее отскочила, и по полу гулко и дробно покатились настоящие червонцы. Грушенька смотрела на них. Последний червонец, покружившись, лег возле ножки стола как бы в ожидании, что его поднимут. Грушенька медленно встала, подошла к двери, закрыла засов, вернулась, взяла подсвечник (ангелы держат по свече -- тоже подарок, но еще барона), приподняла скатерть, осветила: под стол закатились пять золотых кружков. Она снова поставила подсвечник. Слезы катились по щекам. Посмотрела вокруг: пирог, табакерка, полотенце -- когда упало, не заметила. Подняла полотенце, села. Облокотилась руками на стол и обняла ладошками мокрые щеки.

Уехал, -- горестно сказала Грушенька вслух.
– - Уехал. А меня оставил.
– - И зарыдала.

* * *

Милостивый государь! Андрей Васильевич! Я недавно приехал из Гатчины, в коей Абрам Андреевич оставил по себе лестный аттестат. Каждый офицер, каждый солдат, житель, от мала до велика, с восхищением произносит имя его. Я привез к нему от всех подчиненных его и неподчиненных сердечнейшие поклоны; и самые начальствующие все преисполнены к нему почтением и любовию, как то: Алексей Андреевич Аракчеев, Григорий Григорьевич Кушелев и некто управляющий Гатчинскою конторою полковник Петр Фрисанфович Обольянинов, и все прочие. Что ж касается до меня, я надеюсь, вы уверены, что я в чувствованиях моих ко всей фамилии вашей непременен и навсегда пребуду таков... ваш милостивого государя покорнейший слуга Иван Черкасов.

* * *

По сравнению с Гатчиной Адмиралтейская коллегия, куда попал Аврам, была местом обиталища блаженных душ. Все здесь двигалось с неспешностью, даже мухи летали неразворотливо и в полусне ("Я в счетной экспедиции, в месте довольно спокойном. Мундир я ношу по желанию: могу носить флотский белый или свой прежний; но я ношу прежний, а между тем, нахожусь я в списке армейском и в обеих местах мое старшинство идет, и когда вздумается, то я могу быть и в армии, что и исполню, как скоро получу мои деньги из коллегии"). Но уже лето прошло; уже Мария Феодоровна принесла Павлу Петровичу третьего сына (первые два, Александр и Константин, были к той поре отроками), а России еще одного великого князя -- Николая; уже государыня Екатерина предлагала Марии Феодоровне подписать бумагу, отрешающую от будущего престола Павла Петровича в пользу старшего отрока Александра. Уже осень настала, пришел октябрь, рощи отряхали последние листы, а невидимая десница Провидения была подъята, чтоб произвесть неслыханные события.