– Как это - ни хрена?

– А вот так, ни хрена, и все!

Инвалид пригорюнился, заплакал, снова уселся на собственную же деревяшку. Он не мог переносить этих бесчисленных оскорблений, этих обыгрываний на все лады его вполне симпатичной и милой фамилии. Но что было делать! Тут даже самый "компанейский мужик" сомлеет.

– Врешь!
– лицо Пака скривилось.

– Ей богу, не вру!

– Врет он!
– заорал Хреноредьев снизу.
– Врет, едрена!

Глаза у Бубы стали совсем безумными.

– Ты, придурок старый, пораскинь остатками своих куриных мозгов, на хрена мне врать?!

Инвалид начал рвать на себе майку под комбинезоном. Его волнение грозило перерасти в истерику. И Пак еще раз дал ему трубкой по башке.

– Чего ты его все время по чану лупишь?!
– заорал Буба. Он и так ни хрена не соображает, а после этого и вовсе охренеет!

Хреноредьев встал. И прищурившись, исподлобья, уставился на Чокнутого.

– По-моему, - сказал он тяжело и весомо, словно превозмогая в себе что-то, - по-моему, Буба предатель и вражеский лазутчик.

Пак оглядел Хреноредьева так, как будто впервые его увидал.

– Не зыркай, Хитрец! Я давненько наблюдал, едрена кочерга, за этим недобитком. Точно тебе говорю, враг! Подосланный он!

Чокнутый провел ладонью по лицу и перемазал его сверху донизу собственной кровью, теперь он стал похож на свирепого, но оплешивевшего и окончательно спятившего индейца, который прямо в сию минуту встал на тропу войны.

Но Хреноредьева трудно было взять голыми руками.

– Ну-у, - протянул он, - что я тебе говорил, едрена?! Или ты, Хитрец, чутье потерял? Ты погляди, кто перед тобою стоит?! Это ж контра, едрит его благородие!

– Ты, Хреноредьев, гусеницами обожрался, вот и спятил! заявил Буба.

Но Пак начинал чувствовать к Чокнутому непонятную, не осознанную еще ненависть. Он поддался инвалидову настроению.

– Руки!
– резко выпалил он.

– Чего-о?

– Руки в гору!

– Придурок...

Пак пальнул над самой головой Бубы.

– Руки, падла!

Чокнутый неторопливо задрал над головой свои костлявые грабли. Челюсть у него отвисла.

– Обыщи, - приказал Пак Хреноредьеву.

– Это мы в момент!
– ответил инвалид и засуетился вокруг Бубы, обшаривая его.

– Точно, придурки!

– Молчать, вражья морда!

Пак не спускал глаз с лазутчика. Он готов был прикончить его при малейшем движении. Да, бдительность и еще раз бдительность! И как он забыл об этом! Прав Хреноредьев, проморгали врага и шпиона, но не беда - вперед наука!

– Нету ничего!
– доложил инвалид, закончив кропотливое дело.
– Видать, припрятал, гад!

– Ну чего я припрятал?
– возмутился Буба.

– Чего надо, то и припрятал!
– пояснил Хреноредьев тоном, не терпящим возражений, - У-у, контра недорезанная!

Глаза у Бубы бегали как у воришки, пойманного на месте преступления. Но он ничегошеньки толком не понимал.

– К дереву!
– скомандовал Пак.

Хреноредьев толкнул Бубу кулаком в грудь. Пришлось тому подчиниться. Он встал спиной к дереву, прислонился к шершавой коре.

– Так, значит, там нету ничего?
– повторил вопрос Пак.

Буба покосился на Хреноредьева и дипломатично ответил:

– Абсолютно ничего.

Хреноредьев меленько засмеялся - противно, разливчато.

– Что и требовалось доказать, едрена-матрена! Враг! Скрывает что-то!

– Потом будешь разговоры разговаривать, - разозлился Пак.
– А сейчас снимай с него ремень и руки вяжи!

Хреноредьев исполнил требуемое моментально. Теперь Буба стоял истуканом, со связанными за деревом кистями рук. Он так и не врубился в ситуацию, так и не осмыслил происходящего - и чего эти придурки, недоумки, дерьмом набитые, обалдуи, собираются вытворять?! Может, они его разыгрывают? А может, чокнулись здесь, пока он по округе шастал?! Все для Бубы было странным.

– Придется пытать!
– зловеще проговорил Хреноредьев, скрипя деревяшками-протезами.
– Тогда, едрена, как миленький сознается!

Для начала он ткнул Бубу кулаком в живот.

– 0-ойей!!!
– выкрикнул тот. И дал Хреноредьеву такого пинка своим длинным мосластым костылем, что бдительный инвалид отлетел на середину поляны.

Пак чуть не нажал на спуск. Клешни у него дрогнули, совсем малого усилия не хватило для того, чтоб железяка выплюнула из себя малюсенький кусочек свинца и чтоб тот продырявил Чокнутого насквозь.