– И останется от нас, - вздыхает офицер флота, - только бульбочка на воде. Пшикнет - и нас нету... Идут!

– Идут, - повторил поэт.

Из Дровяного переулка, плавно загибаясь на Офицерскую, идут отряды. Один, другой... Скрипит кожа, заледенелая, на куртках командиров. Болтаются кобуры длинных маузеров. Вокруг - огни, огни, огни, оплечь ружейные ремни...

– Чека, чтоб она задавилась, - пугается офицер.

– Стой!
– разносится в тишине, и буханье сапог стихает.
– Можно перекурить и поправить выкладку...

У костра - сразу: лица, звезды, зубы, огни цигарок, ружья, фанаты. И офицер, пряча лицо, говорит молодому чекисту:

– Куда лезешь? У тебя на поясе граната Новицкого, целых пять фунтов пироксилинки, а ты прямо на огонь скачешь...

Чекист отодвигается от костра и, прищурив глаз, поднимает горящую головешку, вглядывается в лицо дежурного.

– Небось офицер?
– спрашивает.

– Артиллерист. Нынче член "общества безработных офицеров".

Головешка летит обратно в огонь. Поэта обступают бойцы.

– А мы вас, товарищ, признали, - говорят.
– Ваша супруга хороший нам стих прочла. Про любовь да про революцию.

– Да, - глухо отвечает поэт.
– У меня жена очень способная.

Перекур окончен и - два голоса командиров:

– Спиридоновцы - становись!

– Спиридоновцы - становись!

– Комлевцы - в колонну!

Отряды ВЧК протянулись мимо, ожесточенно стуча.

– Кажется... на Мурман, - произносит поэт.
– Какие еще они молодые, и что-то ждет их там, на самом краю русской ночи?

– Сейчас на Мурмане, - загрустил офицер, - и крейсер первого ранга "Аскольд"... Я это знаю. Точно знаю.

– А я знаю другое: с первого февраля будет введен новый календарь. И первого февраля в этом году не будет, зато будет сразу четырнадцатое... Мы очень спешим, правда?

– Да, узлов тридцать даем. Машина работает на разнос...

Так течет ночь возле костра. Люба давно спит.

И вот - рассвет; приходит смена, и гаснет костер.

Поэт возвращается в свой высокий дом, а бывший офицер флота бредет в купеческий особняк, где его поджидает толстая женщина, которая содержит его при себе за молодость и за эти вот дежурства у ночных костров...

А эшелон уже стелется мимо забытых дач, утонувших в снегу, мечутся за окнами красные сосны, плывет белизна озер.

Едут два отряда ВЧК: отряд Комлева и отряд Спиридонова.

Комлев пожилой, а Спиридонов совсем молодой.

Кто-то останется в живых - кто-то едет на смерть. Поезд тащится, медленно волоча гибкий хвост на поворотах. Их ждет Мурман - загадочный полярный край, который они скоро повидают. Никто еще толком не ведает, что там сейчас, на Мурмане. Говорят, Советская власть признана и все как будто в порядке.

На всякий случай отряды рассыплются вдоль полотна Мурманской дороги от Званки до Мурманска, чтобы поддерживать порядок революционный.

Комлев степенно говорит Спиридонову:

– Вань, а Вань! Видеться нам не часто придется. Ты от Званки до Кандалакши кататься будешь, а мне сидеть на Мурмане крепко..

В ночи, словно красный волчий глаз, догорает костер.

Костер одиночества, опасности, заговора.

...Эта дорога самая опасная.

Глава первая

Бабчор (высота No 2165). Македония, Новая Греция...

Таково это место.

После провала операции в Дарданеллах англичане заняли провинции Салоник, и унылые холмы Фракии и Македонии запутались в ржавой и хваткой проволоке. Французам же, в ту пору когда "Большая Берта" уже занесла кулак над вратами Парижа, было плевать на Салоники - и тогда в Македонию швырнули русских легионеров. И они застряли здесь - безнадежно, как и' англичане, задубенев в бесконечных убийствах. Над могилами солдат гробились, крутясь с высоты, немецкие "роланды"; сгорали в куче обломков британские юркие "хэвиленды". Начали войну с трехлинейки, штыком да лопатой, а заканчивали, словно марсиане, в противогазовых масках, похожих на свинячьи рыла, и огнеметы извергали на окопы горящий студень...

Был день как день. Точнее - сочельник. Виктор Небольсин встретил этот день уже в чине подполковника. Загнал в коробку пулемета свежую ленту и крикнул вдоль траншеи своим солдатам:

– Именно здесь!.. Про нас, русских, и без того городят черт знает что! Именно по нас будут судить в Европе обо всей России, о славной доблести русской армии...

Он остервенело прилип к прицелу, и плечи его долго трясло в затяжной очереди. Острая бородка "буланже" клинышком, отращенная от окопной тоски, тряслась тоже. На груди, среди русских орденов, прыгал орден Почетного легиона, звонко брякались английские - "За доблесть", "За храбрость". А сверху неслась душная пыль, и желтый скорпион уползал по брустверу. Прочь от людей - подальше...