Я сказал, что раз так, Гров, должно быть, большой лицемер – ведь поговаривают, что он тайный папист. Если я думал таким образом вызвать ее на откровенность, то ошибся: она нахмурилась и замотала головой. Если и так, она никогда не замечала никаких свидетельств этому ни в его комнате, ни в его поведении.

– И он заставляет вас работать до изнеможения?

Она решительно возразила: напротив, он всегда очень к ней добр, хотя она и видела, как грубо он обходится с другими. Больше всего ее заботило, что он вскоре должен был получить деревенский приход. Совсем на днях он уже сказал ей, что все почти улажено.

Все это очень меня удручало. Я уже понял, что в деле веры к Грову придраться было невозможно – пожалуй, господствующей Церкви он прилежал куда больше самого Томаса. И в смертных грехах мой друг как будто подозревал его без оснований. А убедить Девушку лжесвидетельствовать против него за деньги тоже казалось несбыточным. Такой представлялась она честной.

– Но он вряд ли сумеет управлять приходом надлежащим образом, – сказал я. – Слишком уж долго он пробыл в университете. Иначе он поостерегся бы нанимать для уборки красивую девушку. Непременно пойдут разговоры.

– Но если разговаривать не о чем, для чего кто-то станет утруждаться?

– Не знаю. Только до сих пор, по-моему, сплетников такая малость не останавливала. Но объясните, почему я должен вас избегать? – сказал я, думая, что покровительство, которое Гров оказывает сектантке, вполне стоит папизма.

И она немножко рассказала мне про своего отца, о том, что он делал в дни войны, нарисовав, на мой взгляд, портрет такого злодея, каких свет не видывал: бунтовщик, атеист, подстрекатель черни. Даже из ее слов мне стало ясно, что в его пользу свидетельствовало лишь одно: бесспорная храбрость. Она даже не знала, где его закопали – из-за столь великих мерзостей его не удостоили могилы в освященной земле. Вот это, несомненно, было у нас с ней общим.

Думаю, она уже накладывала на меня свои чары, ибо я испытывал странное влечение к ней вопреки вольности ее речей, которая должна была бы меня остеречь. В наших судьбах чудилось странное сходство. Она работала у Грова. Я рос под его присмотром. Наши отцы оба оставили по себе позорную память, и хотя мой ее не заслуживал, я знал, каким проклятием это оборачивается. К тому же в ее облике не было угрюмости, а глаза не горели огнем фанатизма, как у большинства сектанток. И она не была безобразной, как они – ведь их души тянутся к Иисусу потому, что ни один смертный не польстится на их тело. Ела она с неожиданным природным изяществом, а охмелев, вела себя благопристойно. Мне мало доводилось разговаривать с женщинами: либо они находились под неусыпным надзором, либо были слишком низкого положения, чтобы с ними беседовать, а мое знакомство со шлюхой по дороге в Танбридж-Уэлс и то, как она надо мной насмехалась, больно меня язвило.

Когда мы встали из-за стола, я испытал вожделение, натурально полагая, что охота, с какой она согласилась поужинать со мной в подобном месте, и ее несдержанные речи указывают, что она не менее расположена ко мне. В любом случае я слышал про таких, как она, и о легкости их нравов. И я тем охотнее готов был уступить вожделению, что никакого толку от нее быть не могло: Томас заблуждался относительно Грова, а выдумывать она не станет. Каким же я оказался дурнем, рассуждая так, ибо ее ловушка должна была вот-вот захлопнуться – и, без сомнения, далеко не в первый раз. Я-то думал, что моя снисходительность превращает меня в неотразимого любезника, а на самом деле она употребила во зло мою юность и доверчивость, чтобы вовлечь меня в грех и затем воспользоваться этим в своих дьявольских целях.

Когда мы вышли, время приближалось к девяти, уже стемнело, и я сказал ей, что нам лучше пойти назад через выгон Крайст-Чёрча, чтобы не попасться стражникам.

– Совсем недавно меня изловили, когда ворота закрылись, – объяснил я, – и мне никак нельзя попасться еще раз. Идемте со мной, так будет для вас безопаснее.

Она сразу согласилась, и мы направились на выгон напрямик мимо ботанического сада, и тут я обвил рукой ее талию. Она слегка напряглась, но не воспротивилась. На середине луга, убедившись, что поблизости никого нет, я остановился, обнял ее и попытался поцеловать. Она тут же начала вырываться, а потому я крепко ее стиснул, показывая, что она не должна переигрывать, хотя малая толика сопротивления подразумевалась сама собой. Однако она продолжала вырываться и отворачивать лицо, а потом принялась бить меня ладонями, таскать за волосы, и я потерял терпение. Сделал ей подножку и повалил на землю. Но она все еще отбивалась, а потому, взбешенный таким ее поведением, я был вынужден ее ударить.

– Да как ты смеешь? – негодующе вскричал я, когда она на мгновение затихла. – Или ужин слишком малая цена за тебя? Примериваешься получить что-то за ничего? Да кем ты себя возомнила? Или думаешь уплатить мне другим способом?

Она снова принялась вырываться, а потому я придавил ее к холодной сырой земле, задрал ее ветхую юбчонку и приготовил себя. Кровь во мне кипела, так как ее отказ и разгневал меня, и возбудил. Пощады я ей не дал и, может быть, причинил ей боль. Не знаю, но если да, вина была ее. Завершив, я обрел приятную истому, а она была усмирена. Откатилась в сторону и лежала в холодной траве совсем тихо.

– Ну вот, – сказал я ей. – Так из-за чего было поднимать шум? Что тут такого для девки вроде тебя? Или ты думала, что я кормил тебя ради беседы с тобой? Послушай, да если бы я нуждался в беседе, то поискал бы общество кого-нибудь из моих товарищей, а не служанки вроде тебя, с которой нельзя показаться на людях.

Я шутливо потряс ее, вновь обретя хорошее расположение духа.

– Зачем было поднимать такой шум? Вот тебе двухпенсовик в придачу. Ну, что такого случилось? Ты же не девственница, которая потеряла свое сокровище.