это все для нашего деточки говорю; он уже слушает, запоминает и учится.

Шура больше не спорила; она была замечательно покорна и беспрекословна. Иона купал ее сам, одевал, раздевал безо всякого стеснения и реакции с ее стороны. Может быть, даже слишком уж обычным деловитым образом натирал ей виолончельную спину, разбухшие груди и живот, подозрительно отмечая, что у него не возникает никаких отвлекающих страстей. Всего лишь какое-нибудь слово всплывало -- 'гуттаперча', хотя Шурино тело почему-то начинало напоминать ему банно-мыльным запахом и вымытым посвистом скользлщего трения не гуттаперчу, а простую резиновую грушу, большую аптекарскую грелку, что-то гигиеническое безразличное -- ни загадок, ни стыда, ни желания. В то время, к своему удивлению, Агруйс отмечал, что думает о животе и созревающем в нем плоде, как о чем-то самостоятельном, почти без связи с молодой и красивой женой.

Могло ли так получиться, что его гены -- корыстные оппортунисты, для которых дело было в шляпе, по эгоистическому своему безразличию, взяли и отключили подачу флюидов любви и вожделения? Иону томила совесть: -Неправильно это. Пройдет беременность, наверное, все восстановится. Он спрашивал супругу, -- Шурик, завернуть тебя в полотенце?

Как хочите, -- спокойно отвечала жена. В эти судьбоносные дни Иона обнаружил в себе

невероятный родительский инстинкт, унаследованный от мамы. Он был бы счастлив отдать все на свете, пойти на любые самопожертвования; он мечтал о наследнике, здоровом и красивом. Когда он наведывался в Фар Рокавей, мама повторяла ему свой непреложный секрет красоты: -- Роженица должна впитывать. Смотреть нужно исключительно на изящные, прекрасные вещи, на картины, на красивых людей. Окружение формирует. Так было у меня с тобою, сыночек.

Иона безусловно соглашался, находил примеры--после многих лет совместной жизни муж и жена, иногда даже близкие друзья становятся чем-то между собой похожи. Может быть, они бессознательно имитируют одни и те же гримасы или фигуры речи. Что там супруги! Все знают, что, если как следует приглядеться, даже собака, выглядывающая из окошка автомобиля, и ее водитель-хозяин -- одно и то же лицо.

В предродовые недели Агруйс был особенно настороже -- вот уж, когда окончательно формируется благовидность новорожденного! Именно поэтому он старался не оставлять жену без присмотра. Его беспокоило, что днем она ходит к соседям-американцам, где дети, круглый день -- детские передачи, видео и книжки. Шура уверяла, что таким путем она учит язык.

В действительности, по мнению Ионы, она опасно отравляла сознание свое и -- опосредственно влияла на биопрограмму плода их совместных надежд и усилий. Кого она видела, лицезрела в детских американских программах? Исключительно чертей. Помойные уродцы Сэсами Стрит, говорящие дурными голосами очеловеченные крысы, кроты, пауки, аатварки, свиньи... Зачем у американцев для детей всегда одни черти? Почему их окружает с детства бесчеловечный паноптикум? Хватает же ума у людей называть этих выродков 'кьюти' --'хорошенькими'! Соседи тактично не соглашались, считали, что Иона перебарщивает. Еще не привык. Глава семьи, бухгалтер экспортной конторы, типичный костлявый англосакс_ВОСП, вечный седой мальчик подчеркивал одно существенное обстоятельство в выборе детских немыслимых персонажей -- у них нет расовых признаков.Часто даже нет пола. Они подходят абсолютно всем, чтобы никому не было обидно. Для Америки -- это важно.

В холодный сезон Иона водил жену в бассейн. Нет лучше и полнее упражнения для тела. В воде жизнь зародилась. Шура плавала, размерено дыша, лягушкой-брассом или, с его поддержкой, на спине -- вода стекала с блестящего купола ее живота. Несколько беспокоило Иону, что хотя и фильтры, доливы и хлорка, все равно Шура погружала свое обремененное, уязвимое тело в общий бассейн -- что почти то же самое, как после чужого купания садиться в чужую ванну. Туда, где незаметно плавают волосня и обмывки. Порой и купалыцики попадаются, мягко сказать, сомнительные. Громадный негр с пугающим именем Скотт, как большинство континентальных черных, человек неплавучий, по-слухам, из-за природной тяжести африканских костей, тушей утопленника ложился на дно. Пускал пузыри. Тут же прыгали мужиковатые кореянки без лица и талии -- обрубки серого мяса. Сидел по шею в воде подозрительный тип_ всегда в облепившей его рубахе, наверно прыщавый кожный пациент, если того не хуже. Это были цветочки.

Самое страшное, что Иона заметил_ появление одного невероятно исключительного урода. Как только они с Шурой приходят -- тут же и он тут как тут. Истинный орангутанг. Почему-то было досадно узнать, что урод оказался ортодоксальным евреем. По имени, кажется, Аврум или Авром -- он был одним из новых посетителей СПА. Больше про него ничего не знали. Длинное, творожистое, не знающее солнечного света тулово, держалось на кривых волосатых ногах. Корявый, кряжистый и длиннорукий человек вперевалку ковылял по бортику бассейна. Сзади, из его спадающих трусов чернела страшная расщелина задницы. Вокруг Аврома витал затхловатый козлиный запашок потеющего, согбенного заседателя, талмудиста или портного. Он не плавал, только, набычившись, шагал по дорожке, рассекая туловом зеленую бассейную воду. Иногда сильно барахтал руками, вроде тонул, как кит, выплевывал изо рта струи. Когда Шура проплывала неподалеку от этого чудовища, Агруйс был готов сойти с ума. Тревожным внутренним зрением он видел органическую грязцу, чешуйки, вирусы орангутанга, атакующие доверчивое чистое тело жены, проникающие в кровь, в плод, вызывающие необратимую мутацию.

После нескольких невыносимых эпизодов подобного свойства, Агруйс перестал вовсе ходить с женой на плавание, решив заменить прогулками на свежем воздухе. Корявый хасид, однако, не выходил из Иониной головы. Иногда на прогулках и дома Иона придирчиво разглядывал припухшее, в веснущатом пигменте, не совсем уже Шурино лицо, новые перемены в ее фигуре, стараясь изобличить какие-либо повреждения или слабые на то намеки -- возможные последствия искажающих чужеродных воздействий.

Наконец, наступил день отправиться на медосмотр, воочию увидеть ребенка, обрисованного сонограммой-- волнами ультразвукового эхо. На экране прибора в веерном растре подслеповато просвечивали заросли сосудов, шумела кровь, мутно виднелся свет грядущего мира. Иона вложил всю остроту своего зрения, разбирал на экране монитора -- где головка, где ручка и ножка, каковы формы...Куда там! Многого не увидишь на голубой, звуком нарисованной картинке -- одни построчные туманы и тени, таинственный часовой механизм, качающийся в ритме биения сердца. Главное, однако, было установлено. То, что дитя есть ОНА, замечательная и здоровая девочка!

По всем данным вполне нормальная. Насколько, конечно, это можно определить по сонограмме.

Через несколько месяцев, когда Шура лежала на родильном столе в тяжелых трудах и долгих, безрезультатных схватках, они с ней позабыли Ламаз, уроки и правила. Сам почти что в беспамятстве, Иона гладил потную руку жены, мягко сжимал и получал сильные, иногда довольно болевые пожатия в ответ. Потом повивальная медсестра уверяла, что мистер Агруйс пел и упрямо мычал еврейскую молитву. Откуда она взяла? Он знать не знал подобных вещей. Мычал, возможно -- роды были медленные и трудные. В остановившемся времени Иона, казалось, очнулся от беспамятства только, когда крупная девочка в девять фунтов весом визжала уже на всю операционную.Висела вниз головой, как цыпленок, и голосила. Иона чувствовал, что он самолично родил. Ломило все тело. Первые, как никак, роды!