– Легко сказать, - говорила Перепетуя Петровна, - в какие-нибудь три года перенесла я три потери.

– И говорить ничего не могу и утешать не смею, - перебила Феоктиста Саввишна, - одно только скажу: берегите себя. Что вы теперь остались? Круглая, можно сказать, сирота, а я по себе знаю, что такое одиночество, особенно для женщины, когда не видишь ни в ком опоры.

– Матушка моя, - возразила Перепетуя Петровна, - о прочих я не говорю: старики уже были; все мы должны ожидать одного конца. Но Павел-то, голубчик мой! Только бы, что называется, жить да радовать всех, только что в возмужалость начал приходить...

При последних словах старуха зарыдала.

– Полноте, Перепетуя Петровна, успокойтесь, умоляю вас, не кладите вы на себя руки, ведь это грех, - говорила Феоктиста Саввишна.

– Ох, господи боже мой!
– отвечала Перепетуя Петровна.
– Жила в деревне, ничего того не знала, не ведала, слышу только, что была какая-то история, что переехали в усадьбу, и больше ничего. И вы вот, Феоктиста Саввишна, - бог с вами!
– хоть бы строчку написали.

– Не говорите этого, Перепетуя Петровна, не претендуйте на меня, перебила Феоктиста Саввишна, - вы знаете, я думаю, мой характер, где не мое дело, а особенно в семейных неприятностях, я никогда не вмешиваюсь; за это, можно сказать, все меня здесь и любят, потому что болтовни-то от меня пустой не слышат. Что я вам могла написать? Одно только огорчение доставить; так уж извините, как вы там хотите понимайте меня, а мне ваше-то здоровье дорого не меньше своего.

– Знаю, голубушка моя, все ваше расположение очень хорошо понимаю и ценю; да вы ведь знаете мою родственную любовь: самой себя, кажется, для их счастия не пожалела бы. Да вышло-то все не так, как не послушались старой тетки-то. Недели через две уже узнала, что она из деревни-то от него уехала. Что, думаю, мне делать? Однако написала к нему письмо, и письмо, знаете, этакое строгое: "Сейчас, пишу, приезжай ко мне". Не тут-то было: ни сам не едет, ни письма не шлет; я другое - и на это ничего; пишу в деревню к Лизе та отвечает, что тоже ничего не знает и сбирается сама к нему ехать. Я - в город, к тому, к сему, вас тогда не было; никто ничего не знает. Вдруг, говорят, Владимир Андреич приехал, а на другой день и сам явился... Я так и обмерла: ну, сами посудите, каково было встретиться после этаких происшествий. "Что такое, говорит, почтеннейшая Перепетуя Петровна, ребятишки-то наши наделали?" - "Не знаю, говорю, батюшка, вам лучше должно быть известно".
– "Все, говорит, пустяки: вам бы, Перепетуя Петровна, по родственному-то вашему расположению, тому и другому намылить голову, да еще и поучить, как надобно жить в супружестве; свою-то я уж поучил и привез ее теперь с собою, а со своим-то вы поуправьтесь, так дело и поправим. Мое, говорит, при отъезде было первое и последнее слово: слушайтесь и уважайте Перепетую Петровну".
– "Нет, говорю, Владимир Андреич, я прежде и не это сказала, да знаете, какую неприятность получила, так благодарю покорно!"

– Какой, можно сказать, - перебила Феоктиста Саввишна, - Владимир Андреич примерный отец: из Петербурга прискакал. Нынче родители-то выдадут дочку замуж, да и не думают - живи себе, как хотят.

– Кто говорит?
– подхватила Перепетуя Петровна.
– Конечно, человек умный, понимает все. Ах, боже мой! На чем я остановилась? Памяти совсем нет.

– Ну уж извините, и я не помню, - отвечала Феоктиста Саввишна, - нынче и я совсем растеряла соображение.

– Да вот, как Владимир Андреич ко мне приехал, сидим, разговариваем. Юлия Владимировна тоже приехала; ну, этакая, знаете, почтительная на этот раз, нечего сказать, очень довольна: целует руки, "тетенька, говорит, поучаствуйте в нашей жизни; мы, говорит, люди молодые". И придумали мы, сударыня ты моя, за ним послать экипаж - мою бричку, будто бы от меня. Только что мы этак решили, я еще не успела хорошенько заснуть - тоска такая; вдруг в полночь будят: что такое? Говорят, Константин приехал. Так и обмерла заранее. Является, и - знаете нашу прислугу, никакой ведь не имеют осторожности - с первого слова, ни с того ни с сего: "Павел Васильич приказал долго жить, третьего дня изволили скончаться". Ох, господи боже мой! Как сидела на постеле, так и упала, и только уж на другой день в состоянии была расспросить хорошенько. Холера, говорят, в полторы сутки свернула.

– Что мудреного? Что мудреного? У меня так четыре кухарки умерли. Как найму, так и умрет - на пьяниц она как-то все больше нападала.

– Известное дело: что уж у пьяного взять, и распотеет, и холодного напьется, и съест какую-нибудь дрянь. Всего вреднее грибы: я, признаться сказать, до них большая охотница, а в холеру-таки не ела.

– А что, Перепетуя Петровна, вам, по расположению вашему, сказать мне можно: правду ли говорят, что Павел Васильич испивал?

– Было, Феоктиста Саввишна, - отвечала со вздохом Перепетуя Петровна, и порядочно было, особенно под конец; в семейных неприятностях закатит за галстук, да и пойдет, говорят, ее писать - такая и этакая, все отпоет: мало ли что ему, может быть, известно было, чего мы и не знаем. От этого, говорят, она его и оставила.

– Послушайте, Перепетуя Петровна, - перебила Феоктиста Саввишна, - они, должно быть, давно этого ужасного порока придерживались. Помните, как вы мне говорили еще задолго до свадьбы, что он уединение любит, я тогда, конечно, говорить не хотела, а сама с собой подумала: пьет, думаю, и пьет, должно быть запоем. У меня были этакие знакомые, на вид ничего, а пьют, и только этак благородного общества чуждаются, да кой-что еще заводят; этого-то я смертельно боялась: думаю, будет скоро и это - а убьет это Перепетую Петровну.

– Нет, - возразила Перепетуя Петровна, - этого-то бы я уже никак не допустила, сама бы своими руками расплескала рожу, хоть купчиха какая будь.

– Где, матушка, теперь Лизавета Васильевна?

– С мужем в деревне теперь живет; вы ведь, я думаю, слышали, им наследство досталось. И какой, можно сказать, благородный человек Михайло Николаич! Как только получил имение, тотчас же все на детей перевел; конечно, Лиза настояла, но другой бы не послушался. Она-то, голубушка моя, все хилеет, особенно после смерти брата.

– Как Павла-то Васильича имение теперь?

– Все жене отдал, еще при жизни сделал ей купчую. Владимир Андреич приезжает ко мне благодарить, а я, признаться сказать, прямо выпечатала ему: как бы, говорю, там ни понимали покойника, а он был добрый человек, дай бог Юлии Владимировне нажить мужа лучше его, пусть теперь за Бахтиарова пойдет, да и посмотрит.

– Да где его взять-то теперь? В Одессу уехал, провалиться бы ему с головой, проклятому! Не любила, сударыня, этого человека, точно разбойник какой! Скольким он, можно сказать, неприятностей сделал? Вот хоть бы, между нами сказать, вы ведь на меня не рассердитесь, как и Лизавету-то Васильевну он срамил!