Подъехав к дому Григоровых, он не совсем был уверен, что его примут, и его действительно не приняли бы, но за него заступилась г-жа Петицкая.

– Примите его, душенька!
– воскликнула она.
– Я так много слышала об этом господине.

Княгиня послушалась ее и велела впустить Николя.

Тот влетел расфранченный и блистающий удовольствием.

– Анну-то Юрьевну...
– начал он отшлепывать сию же минуту своими толстыми губищами, - выгнали из службы!

– Как выгнали?
– спросила княгиня почти испуганным голосом.

Г-жа Петицкая свои, по обыкновению, опущенные в землю глаза при этом приподняла и уставила на Оглоблина.

– Выгнали!
– повторил Николя почему-то с необыкновенным удовольствием.
– Там у ней начальница училища была какая-то Жиглинская... Она девушка, а очутилась в положении дамы, а Анна Юрьевна все заступалась за нее, - их обеих и вытурили! Ха-ха-ха!

– Вот как, и Елену вытурили?
– спросила г-жа Петицкая как бы больше княгиню.

– Не знаю, я не слыхала этого, - отвечала та с некоторым сомнением.

– Вытурили обеих!.. Это головой моей парирую, что верно!..
– выбивал язычищем своим Николя.
– К нам приезжал Яков Семеныч Перков - вы знаете Перкова?

– Да, немножко!..
– отвечала княгиня.

– Он этакий святоша... жития архиереев все описывает, и говорит моей maman: "Анне Юрьевне, - говорит, - можно быть начальницей женских заведений только в Японии [41] , а не в христианском государстве".

– Почему же в Японии?
– спросила княгиня невинным голосом.

– Неужели вы не понимаете?
– воскликнул Николя.

– Нет!
– отвечала княгиня, смотря на него по-прежнему с недоумением.

– Et vous aussi [146] ?..
– отнесся Николя к Петицкой.

– Я немножко!..
– отвечала та, слегка краснея: когда что касалось до каких-нибудь знаний, то г-жа Петицкая, несмотря на свою скромность, всегда признавалась, что она все знает и все понимает.

– Там девушек учат не в пансионах, а в других местах!..
– пояснил Николя и залился снова смехом.

Но княгиня, кажется, и тут ничего не поняла.

Г-жа же Петицкая, задержав при этом, по обыкновению, дыхание, окончательно покраснела.

– Яков Семеныч, по-моему, совершенно справедливо говорит, - отшлепывал Николя, побрызгивая слюнями во все стороны.
– Девушка эта сделалась в известном положении: значит, она грешна против седьмой заповеди [42] , - так?

На вопрос этот обе дамы ему не отвечали.

– Значит, ее надобно наказать!.. Предать покаянию, заключить в монастырь...

– Монастырей недостало бы, если бы всех за это так наказывали, сказала княгиня, слегка усмехаясь.

– Нет, мало что недостало бы!.. Тогда хуже бы вышло: стали бы скрывать это и убивать своих детей!
– проговорила г-жа Петицкая.

– Сделайте милость: пусть убивают, а их за это на каторгу будут ссылать!
– расхорохорился Николя.

– Но почему же вы так строго судите?.. Это почему?
– отнеслась к нему г-жа Петицкая.
– Неужели вы сами совершенно безгрешны?

– О, я совершенно безгрешен!
– отвечал Николя и самодовольным образом захохотал во все горло.

– Вы?.. Вы?..
– воскликнула г-жа Петицкая с каким-то особенным ударением и устремляя на Николя проницательный взгляд.

– Да, я!
– отвечал, продолжая смеяться, Николя.

– Ну, я имею причины думать совсем другое!
– возразила г-жа Петицкая.

– Вы имеете?
– спросил Николя.
– Ах, это очень интересно!
– воскликнул он и пересел рядом с г-жою Петицкой.

Та при этом подобрала немножко платье с той стороны, с которой он сел, и даже вся поотодвинулась от него несколько: она опасалась, чтобы Николя, разговаривая с ней, не забрызгал ее слюнями.

– Что такое вы имеете, что такое?
– начал он приставать к ней, наклоняясь почти к самому уху ее.

Г-жа Петицкая, в самом деле, знала про Николя кой-какие подробности: года три тому назад она жила на даче в парке, на одном дворе с француженкой m-lle Пижон, тайною страстью m-r Оглоблина, и при этом слышала, что он очень много тратит на нее денег. Кроме того, г-жа Петицкая из своего верхнего окна очень хорошо могла смотреть в окна к m-lle Пижон, - у г-жи Петицкой была почти страсть заглядывать в чужие окна!.. При этом она видела, как Николя, для потехи m-lle Пижон, плясал в одном белье, как иногда стоял перед ней на коленях, и при этом она била его по щекам; как в некоторые ночи он являлся довольно поздно, но в комнаты впускаем не был, а, постояв только в сенях, уезжал обратно.