– А куда спешить?
– сказал я. Мне все это было до лампочки.

Подвесной мостик тянулся до большущего окна в конце цеха, а под окном была площадка, где мы обычно перекусывали. Я постоял, глядя на уходящую вдаль речку, на тянувшиеся по берегам склады и корабли, на пламенеющий тревожный закат. Думал я о большом доме у моря, вдали от грязи и нищеты, думал о деньгах, потом увидел прямо под собой грузчиков на причале, все вспомнил и пошел назад к Доббсу.

– У грузчиков нет денег на пиво, - сказал я ему.
– Они спрашивали, не одолжишь ли ты им свой фунт.

– И не подумаю!
– с ходу ответил он.

– Брось, - уламывал я.
– Не жмись.

– Моих денег им не видать.

– А товарищи пусть подыхают от жажды, - сказал я со всей горечью своих двадцати трех лет.

– Они всегда подыхают от жажды, - сказал он.
– День - ночь, сутки прочь - до получки ближе.

Что тут попишешь? Час с небольшим я делал вид, будто смазываю транспортер, а затем смотался вниз и сказал Бирну, что ни черта не выгорело. Все грузчики от природы умеют ругаться, а тут Бирн и вовсе расходился. И кто его осудит?

– Фунт у него в кармане пиджака, в шкафчике, - сказал я.

– Там?
– спросил Бирн, тыча пальцем в сторону цеха.

– Рядом с моим.

– А он его не хватится, когда пойдет в перерыве за жратвой?
– спросил Бирн.

– Ничего, - сказал я, - заговорю ему зубы.

В перерыве я притащил Доббсу его завтрак и чаю сразу на двоих. Когда я подошел, он вздрогнул. Опустив пустую масленку и ухватившись свободной рукой за тонкий поручень, он стоял как завороженный на мостике и словно из орлиного гнезда смотрел на копошащихся внизу потных рабочих. Я знал, он прислушивается к гулу транспортера, к перестуку ковшей, а вся красота мира для него - в огне и пламени этого огромного цеха и его пыльных перекрытий. Я сунул ему сверток с завтраком, и он поплелся за мной на площадку под окном. Спасибо, говорит, позаботился, и еще он сказал, что в общем-то я не такое уж барахло. Было видно, что он и в самом деле думает, будто я его уважил, потому что это его последняя смена. Мне стало неловко, гад я после этого, думаю, ну да ведь уже обещал Бирну заговорить Доббсу зубы. И если на то пошло, грузчики ему завтра же вернут его фунт, так чего психовать?

– Расскажи мне, - говорю, - что здесь творилось в старые времена, когда ты был мальчишкой?

Доббс и попался на удочку. Давай травить, как ему еще тринадцати не было, а он уже таскал отцу обед - тот работал здесь грузчиком. Паренек он был смышленый, умел читать-писать, а тогда это редко кто умел; и после обеда рабочие собирались в кружок и он им читал газету. Тут Доббс встал и подвел меня к окну.

– Видишь тот ворот?
– спросил он и показал вниз. Я кивнул. А вдобавок я увидел, что грузчики побросали работу и готовят кружки.

– Они меня поднимали туда, к вороту, - продолжал Доббс.
– Собирались вокруг, я им и читал все новости.

– Вот уж ты небось гордился, - сказал я. Я чувствовал себя Иуда Иудой. Доббс был весь высохший, измочаленный, и жить ему оставалось - всего ничего.

Мы стояли и смотрели вниз. Тут как раз Бирн вернулся с ведром и стал разливать пиво. В ту пору в доках забегаловок было хоть отбавляй, торговали они круглые сутки. Доббс заметил ребят и говорит:

– Глянь, а они разжились деньгами.
– И добавил: - Надо было дать им этот фунт.

– Да ладно, - сказал я.

– Нет. Я как понимаю? Был бы этот фунт из получки, тогда другое дело. А то мне его сам главный инженер дал.

– Ясно, - сказал я. Но Доббс не унимался:

– Я полвека здесь проработал. И раз уж сам главный дал мне этот фунт, старуха захочет на него посмотреть, пощупать своими руками.

Я промолчал. Тут грузчики заметили нас снизу. Народ они грубоватый, и шутки у них не лучше, словом, подняли они кружки - мол, пьют за наше здоровье - насмехаются, значит. Им-то потеха.

– Чего это они?
– спросил Доббс.

Чувствую, он сейчас смекнет, что к чему, и молчу, собираю посуду. Потом как ни в чем не бывало пошел от окна по мостику. А когда он наконец все смекнул и - в крик, я уже был на середине лестницы. По яростному пламени из открытых печей и поту на голых торсах, по тучам голубого дыма прямо подо мной я понял, что сейчас начнут очередную засыпку. Я еле успел спуститься. Клубы дыма и копоти заволокли цех. Оранжевое, зеленое, фиолетовое, голубое свивалось у проемов потолка в причудливый узор. Пыль носилась в воздухе и вихрями вздымалась вверх. Я знал, что теперь Доббсу придется ждать на площадке под окном, пока все это не кончится.

Когда он, наконец, спустился, то двинул прямо к своему пиджаку, пошарил по карманам и выскочил на причал. Вопил он, будто его режут:

– Пьянь чертова, ворюги окаянные!

Я его догнал, когда он уже подскочил к Бирну.

– Мой фунт!
– орал он.
– Где мой фунт? Бирн - та еще орясина - только скалился с высоты своего роста.

– Шуток, что ли, не понимаешь, - сказал он.
– Завтра отдадим.

Я подумал, что Доббса хватит кондрашка.

– Мне от вас, ворюг, ничего не надо, - заорал он, но тут Бирн - хвать его за плечи, и Доббс затих. Бирн больше не ухмылялся. Он даванул Доббса покрепче и сказал: