Никому не хочется осознавать это, особенно когда орудием возмездия выступает такая изощренная сволочь, как капитан Лапицкий. Но ему плевать на наши чувства, капитан неудачно шутит гораздо больше обычного, и я вдруг замечаю беспросветную азиатчину в его высоких скулах, обострившийся нос и фанатичный блеск ввалившихся глаз.

Бедняжка.

В какой-то момент и капитан, и актер кажутся мне близнецами на пороге жизни и смерти, вот они сидят, бессильно ненавидя друг друга и глядя на огонь. Разговаривать больше не о чем, пора идти спать, но и расстаться невозможно.

– Все будет в порядке, ребята, – как заклинание повторяет капитан. – Делайте, как договорились, и все будет в порядке. Все рассчитано, поверьте.

Он еще о чем-то говорит Олегу, кажется, о том, что завтра люк в полу на кухне в том доме будет открыт точно так же, как сегодня он был открыт в этом доме, что путешествие по заброшенному аппендиксу канализации займет не больше двух минут, что он выскочит на улицу, где его будет ждать машина с ключами и документами – «девятка», такая же, как у тебя. Не забудь, «девятка». Все это призвано убедить актера в том, что все продумано до мелочей, что никто не собирается его подставлять. Он передает Олегу пояс, расшитый золотом, необходимая деталь для костюма Фигаро.

– Как уговаривались, – теперь голос капитана звучит особенно мягко, – штука баков, новый паспорт и авиабилет. Одежда будет в машине на заднем сиденье. Свернешь в какое-нибудь тихое место и переоденешься… Там же твой багаж. Джентльменский набор преуспевающего холостяка.

– Героин и установка «град»? – без улыбки шутит Олег.

– Ничего криминального, – успокаивает капитан, – костюм от Версаче, костюм от Армани… Рубашки. Два галстука для приемов и демократичная джинса для импортных шлюх. Рейс в ноль пятьдесят. Ты успеваешь.

– Куда билет? – спрашивает Олег.

– Как и договаривались, Париж, столица мира. Неплохие бабки на кармане, счетец мы тоже тебе открыли, реквизиты в костюме.

– В каком? От Версаче или от Армани? – Олег иронически улыбается.

– Да не помню я. На месте разберешься. Поспишь в самолете, там коньяк подают и шампанское, шикарная жизнь. Завидую тебе, парень. Никогда не был в Париже. Ну, подумай, гнил бы всю жизнь в этой гребаной стране. А так – весь мир в кармане, а?

Олег молчит.

«Парень не жилец, ясно», – вспоминаю я слова Лапицкого, и мне становится страшно. Я должна сказать Олегу, что все это блеф, что не будет никакого Парижа, никаких шлюх в Булонском лесу, никаких молоденьких балерин, солисток парижского «Нового балета»… Но я не могу вымолвить ни слова. Лапицкий так убедителен в роли змея-искусителя, в роли хвостатого Мефистофеля, что я сама начинаю верить в недосягаемый Париж ив то, что люк на кухне будет открыт. Был ли он так же убедителен, когда говорил мне о другом Олеге – об Олеге Марилове, – лучшем друге, который погиб, может быть, только потому, что я осталась жива. Был ли вообще Олег Марилов его лучшим другом или просто членом конкурирующей организации, о которой необходимо собрать сведения? Или проштрафившимся подчиненным, ловко убежавшим в смерть и не сдавшим дела в установленном порядке? Я вспоминаю фотографию в квартире Лапицкого – горнолыжная идиллия, улыбающиеся молодые люди, – пожалуй, Лапицкий был искренен. Так же искренен, как сейчас, когда рассказывал актеру о костюмах в чемодане. Что я могу знать об искренности, я, всю предыдущую жизнь бесстрастно игравшая на чужих судьбах как на хорошо настроенном инструменте. Органе, например. Орган – это солидно, это размах. Просто голова идет кругом. Способна ли я на искренние чувства? Мертвый Эрик не беспокоит меня даже во сне… Способен ли капитан на искренние чувства? И кому из своих людей он может сказать: «Баба не жилица, ясно».

И главное – когда он это скажет?

Может быть, он уже сказал. Кому-то третьему, который дышит мне в затылок.

Как долго я буду орудием в чужой игре?.. И сколько еще человек в ней задействовано? Узнаю ли я когда-нибудь? Узнаю ли я когда-нибудь себя по-настоящему, вспомню ли?..

…Я еще долго ворочаюсь в бессонной постели и думаю о том, что где-то, совсем рядом, так же не спит Олег. Ночь перед казнью, когда заключенный все еще отчаянно надеется на помилование.

О капитане я не думаю.

Интересно, та женщина, погибшая в машине на шоссе, кем она была? И что бы она делала сейчас, если бы выжила и потеряла память? Если бы погибла я, а не она? Должно быть, Лапицкий так же пришел бы к ней в палату, и так же стал бы расставлять силки и капканы, и так же не верил бы ей. Но и загородного дома убитого Кудрявцева она бы не избежала, и унизительного следственного эксперимента тоже. А потом? Что было бы потом? Нашлось ли в ее жизни что-то такое, что позволило бы шантажировать ее так же, как сейчас шантажируют меня?

Или она была ангелом, любимой дочерью, нежной возлюбленной, профессиональным переводчиком с португальского, любительницей холодного борща? А может, она была иностранкой: ведь ее никто не ищет, ее никто не опознал, так сказал капитан…

В любом случае, она была другой. Она не позволила бы делать с собой то, что сейчас проделывают со мной…

Вздор, Анна, здесь все говорят о твоей циничной хватке, о твоей залихватской прошлой жизни. Вздор, вздор, вздор, ты обязательно все вспомнишь и почувствуешь себя среди этих заигравшихся вероломных людей как рыба в воде. И не захочешь никуда уходить.