– Что ты, что ты!
– поспешно успокоил Михаил Петрович, больше всего ценивший в людях простоту и искренность, - может быть, потому, что в привычном ему артистическом мире качества эти, мягко говоря, не были главенствующими.
– Как же ты жила эти годы, Таня?

– Да как? Обыкновенно. До прошлого года работала заведующей детским садиком. Скоро год вот на пенсии.

Муж в войну погиб. Папа давно помер. Живу с дочкой и с внуком. Дочка-то еще, поди, навстречу тебе попалась. Тоже уж не молоденькая. А внучонку шестнадцать, в девятом классе...

Татьяна Андреевна рассказывала свою обычную житейскую повесть просто, не печалясь и не жалуясь, опуская всякие мелочи, - Михаил Петрович слушал, не проронив ни слова, не спуская глаз и чаще всего задерживая взгляд на ее рыжеватых с проседью волосах.

– Что так разглядываешь?
– спросила Татьяна Андреевна.
– Старуха.

– Не то. Я тоже старик. У тебя раньше вроде черные косы были, а теперь...

– Выгорели, за сорок-то лет... Ты прежде-то кудрявым был. А теперь вон от былой красоты один хохолок остался.

Пытливо взглянув - не обиделся ли - и удостоверившись, что он весело хмыкнул, Татьяна Андреевна добродушно рассмеялась, показав белые зубы. Слишком белые, не по возрасту, и так плотно посаженные друг к другу, как скорее удается хорошему протезисту, нежели природе. "Ну и что же, мысленно одернул себя Михаил Петрович, - у самого четыре моста..."

На душе у пего было удивительно хорошо. Не столько вникая в смысл того, что говорит Татьяна Андреевна, сколько вслушиваясь в ее голос, все такой же чистый и глубокий, Михаил Петрович временами словно утрачивал чувство реальности. Ему начинало казаться, будто и не было этих сорока лет, что по-прежнему, мурлыча себе под нос, постукивает молоточком дядя Андрей, а он, Михаил, негромко переговаривается с сероглазой, давно приглянувшейся ему дочкой сапожника. И надо ли ему было тогда уезжать?..

– Я тебя всегда помнил, Таня, - твердо сказал Михаил Петрович.

– Верю, - не удивившись, кивнула Татьяна Андреевна и просто призналась: - Знал бы ты, сколько я тогда слез по тебе выплакала!

Ахнув про себя, Михаил Петрович смешался.

– А чего ж ты... ну, не сказала тогда?

– Вот так здорово!
– шутливо упрекнула Татьяна Андреевна.
– Разве девушке об этом можно первой говорить? Я хоть и постарше тебя вроде была.

Давно простив все свои девичьи обиды, Татьяна Андреевна ласково засмеялась, прислушалась, оглянувшись.

– Никак, стучат.

Должно быть, кого-то поджидая, она выбежала; Михаил Петрович взглянул на часы раз, другой и быстро поднялся. Через полчаса начало торжественного заседания, в гостинице его, наверно, давно ждут...

– Думала, внук пришел, а это почта, - вернувшись, объяснила Татьяна Андреевна.
– Куда это ты?

– Пора, Таня. Знаешь что: пойдем вместе.

– Ну что ты! Там все приглашенные, зачем же...

– Это пустяки... Собирайся.

– Нет, нет, спасибо. Сейчас Боря прпдет - покормить надо. Мы с ним по телевизору смотреть будем. Прямо из театра транслировать будут, так что все увидим.

Ты петь-то будешь?

– Буду, конечно.

– Ну вот мы и послушаем.
– Татьяна Андреевна лукаво засмеялась.
– Ты как, сразу уедешь? Или зайдешь еще?

– Обязательно зайду. Завтра же зайду, - горячо, краснея, уверил Михаил Петрович.
– И если не будешь возражать, походим с тобой по городу.

– Тоже ладно. Ну иди, иди, а то правда опоздаешь, - поторопила Татьяна Андреевна и, еще раз оглядев его с ног до головы, предупредила: - Через двор пойдешь - туфли не обдери. На стройке там всего понакидано...

Подлинную значимость любого города и усердие его руководителей Михаил Петрович определял по тому, каков в городе театр, - мерка, конечно, довольно узкая, но не такая уж и неточная.

Пригорский театр мог удовлетворить самого взыскательного человека. С чисто профессиональным любопытством оп заглянул за кулисы, потом, отогнув сбоку край тяжелого занавеса, - в залитый праздничными огнями зрительный зал, весело гудящий и вместивший, должно быть, добрые полторы тысячи человек; глазом знатока скользнул по сложному, укрытому от зрителей осветительному хозяйству.

В директорском кабинете и в просторной приемной, где собирались будущие члены президиума юбилейной сессии городского Совета - депутаты и многочисленные гости, было людно, шумно. Как на вокзале, знакомясь и пожимая десятки рук, Михаил Петрович снова почувствовал себя неуверенно: запомнить всех, к сожалению, не было возможности.

Сколько же, оказывается, замечательных людей вышло из Пригорска! Только что представленный знаменитой летчице, с первыми полетами которой невольно связывались воспоминания о собственной комсомольской юности, уже через секунду Михаил Петрович знакомился с прославленным китобоем, затем - с медицинским светилом, имя которого с уважением произносится во всех академиях мира. Прямо тут же, в толчее, обнимались - да так, что у них, должно быть, трещали кости - два помальчишески взъерошенных и одинаково седых генерала, живших когда-то в Пригорске на одной улице, воевавших на разных фронтах и снова через много лет встретившихся на юбилее родного города... Мелькали ряды орденских колодок, золотые звездочки Героев, алые флажки депутатских значков, - чуточку оглушенному Михаилу Петровичу начинало казаться, что ему, человеку по природе простому, лучше бы, пожалуй, находиться сейчас не здесь, среди этого шума и блеска, а в общем зале. С этими мыслями, хмуря черные косматые брови и пряча под ними растроганные, чуть растерянные глаза, Михаил Петрович двинулся вслед за другими в президиум.