Короткий зимний день идет к концу, недавно еще голубоватые тени за окном резко темнеют. Полный впечатлениями услышанного, я машинально смотрю, как расплываются по стеклу морозные фиолетовые узоры, и вижу где-то там, за ними, славное открытое лицо Леши с немыслимо черными густыми бровями, а рядом с ним - Ольгу Ивановну. Не ту, юную и порывистую, которая осветила последние часы моего товарища и которую я никогда не видел, а нынешнюю: немолодую, облокотившуюся на стол и сосредоточенно трогающую пальцем пульсирущую на виске жилку...

– Тогда-то только жалела его. А теперь иногда думаю - правда любила...

В предельной незащищенной правдивости Ольга Ивановна коротко взглядывает на меня, задумчиво договаривает:

– Любила, похоже, в нем того, кого так и не встретила...

Словно устыдившись самого прекрасного в человеке - душевной тонкости, Ольга Ивановна виновато вздыхает.

– Нагнала я на вас скуку? Так уж это, под настроение. Ничего, мы живые... Дети вот растут - отрада наша.

– Ольга Ивановна, а что за человек ваш муж?
– может быть, немного бестактно спрашиваю я.
– Как вообще вам живется?

– Муж?
– Ольга Ивановна принимает вопрос без всякого неудовольствия. Человек он неплохой. Работящий.

По правде сказать, грубоватый немного. Но это уж, наверно, от работы. Все в дальних рейсах. И нынче вот в Воронеж погнал. Намерзнется, намотается, ну и выпьет, конечно. Когда, бывает, и зря выпьет - чего уж скрывать. А уж переберет когда - тут он и пошуметь может, и безвинную мою вину припомнить. Это Лешу-то!.. Когда-то я ему сама рассказала, а теперь каюсь. Не поймет того, что другое тут. И ведь кого ревнует - старуху, считай!..

Ольга Ивановна усмехается, и снова негромко звучит ее чуть напевный, без всякой горечи голос:

– А так-то трезвый он хороший. Я ведь с ним, сказать, по дому и хлопот никаких не знаю... Так что, если по совести, жаловаться нечего. На работе у меня тоже все хорошо. Я ведь после войны подучилась немножко медсестрой сейчас в операционной работаю. Хотелось бы, конечно, и дальше учиться. Так семья, дети, да и годы-то ушли...

Тихонько вздохнув, Ольга Ивановна качает головой.

– Иной раз подумаешь - редко у кого она через сердце не прошла, война-то. И не приведи бог, чтобы молодым все это опять выпало. Доверчивые, беды не ждут, одно веселье на уме. Знаю - коль уж доведется, и они сдюжат. А только к чему? Мы, если посчитать, далеко наперед заплатили. Земля, что ли, мала? Да на ней и за тыщу лет всего не переделаешь. И без войны-то...

Договорившись сходить завтра на могилу Алексея, я наконец поднимаюсь. Ольга Ивановна кивает на бумажник, настороженно спрашивает:

– Вы это заберете?

– Нет, Ольга Ивановна. Пусть у вас останется.

– Ну, спасибо вам, - быстро, с явным облегчением говорит она.

– Это вам спасибо.

– Мне-то за что?
– с неподдельным удивлением спрашивает Ольга Ивановна...

Утро туманное, при малейшем движении воздуха с веток с сухим шелестом спадает иней.

– Зря от валенок отказались, - выговаривает Ольга Ивановна.

Выбившаяся из-под пухового платка прядка ее темных волос заиндевела; чем ближе утонувшая в сугробах каменная ограда и широко, словно с тайным смыслом, распахнутые кладбищенские ворота, тем все строже и собранней становится лицо моей провожатой.

– Вот тут, - свернув в сторону, говорит Ольга Ивановна.

Покрашенная алюминиевой, давно потрескавшейся и облупившейся краской пирамидка, навсегда врезанные - прямо по дереву - строчки:

Ст. сержант А. Опарин

1921 - 1943 гг.

Ольга Ивановна достает из-под пальто бледно-сиреневый цветок герани, кладет у подножия. Тут только замечаю, что там уже лежит букетик бумажных роз.

– Добрый человек положил, - кивает Ольга Ивановна.
– У самого, может, где-то дорогая могилка есть...

В туманном морозном воздухе тревожно кричат галки; откуда-то издалека властным напоминанием о жизни доносится упругий паровозный гудок.

Ну, здравствуй, дружище!..

Ольга Ивановна отходит, словно предоставляя мне возможность побыть наедине с товарищем, и сейчас медленно прохаживается в сторонке; легонько поскрипывает под ее черными подшитыми валенками колючий снег.

1976