Шрифт:
Два гибких молодых деревца зашумели кронами, вершины их закачались и вдруг резко склонились к земле, словно отдав поклон ведунье.
Цепы и дубины в руках крестьян тоже склонились к земле – бессильно, растерянно. Похоже, их владельцы попросту забыли, что у них в руках оружие.
Твои глубины, чаща вековая,Сравниться могут лишь с простором моря.Случайный путник, что забрел в чащобу,Подобен моряку на утлой шлюпке:Он своего не ведает пути...Черный куст затрепетал листвой, захрустел сучьями, и вдруг из него выросли две кривые суковатые «руки», простерлись навстречу крестьянам. А те как-то разом потеряли интерес и к заплаченным деньгам, и к криворогой корове скорняка. Не в одной лохматой голове мелькнула мысль: хорошо бы оказаться дома, у очага, а дверь чтоб была заперта на засов... и окна ставнями закрыты...
Непостижимым и неповторимымБыл день, когда творили боги лес... —нараспев продолжила ведунья, но ее перебило дружное оханье за спиной.
На опушку вывалилось и заплясало, нелепо дергаясь, существо, отдаленно похожее на человека – если бы из человека могли во все стороны расти ветки с листьями.
– Зачем трево-ожишь меня, же-енщина? – вопросило существо нараспев, чуть растягивая слова.
Крестьяне содрогнулись, чувствуя, что только ослабевшие от страха ноги мешают им покинуть это страшное место со всей возможной скоростью. И никто не заметил, как вдовушка Жайта встрепенулась, с недоумением вслушиваясь в голос лесовика.
– О повелитель леса, – смиренно просила ведунья, – окажи милость поселянам, помоги отыскать корову. Это бедное животное не из твоих слуг.
– Во-олки – мои слу-уги! – капризничал лесовик. – Они бу-удут сыты!
– Пощади, хозяин леса! Сжалься над бедными крестьянами! Где корова?
– У Лягушачьей за-аводи, – сменил лесовик гнев на милость, – в овра-аге...
– Постой, – воспрянул духом Крулат, – ты так растолкуй, чтоб я нашел! Там этих оврагов... – И шагнул к лесовику, забыв, что сжимает в руках топор.
– Не п-подходи! – взвизгнул лесовик, перестав выпевать слова. – Уб-берите д-дурня д-деревенского! Б-брось топор, гад!
Крулат растерянно остановился. И тут из-за спин мужиков вырвался возмущенный вопль вдовушки Жайты:
– Ой, да чтоб тебя Многоликая... Лю-юди-и-и! Держите ворюгу! Это ж он! Который ночевал! Который сапоги!.. Так же заикался!..
На мгновение все замерли, а затем лесовик шарахнулся назад, сливаясь с вечерней чернотой. Сообразительный Крулат, вскинув топор, помчался следом:
– Стой, собачий потрох! Шкуру спущу! Где моя корова?!
– Ведунью держите! – еще громче заголосила его супруга. И вовремя заголосила: старуха бочком двигалась к реке. Видимо, решила, что дальше разберутся без нее.
Два мужика бросились на ведунью. Лихая бабка уклонилась от удара одного противника, пнула в пах другого, вырвала у согнувшегося от боли мужика цеп и, как заправский вояка, отбила дубину его односельчанина.
И тут рябая Зурби показала, за что ее ценит муж. В тот миг, когда старуха ударила цепом по дубине, Зурби храбро нырнула под цеп, сдернула с пояса мошенницы кошелек и отступила за спины мужчин, не получив ни ссадины.
А на опушке шла потасовка. Шустрый «лесовик» удрал, зато под деревьями, которые только что загадочно кланялись, обнаружился коренастый крепкий тип, который начал раздавать зуботычины крестьянам, пробиваясь к лесу.
Потревоженные птицы снимались с гнезд, спугнутые разноголосицей.
– А сапоги-то!.. Мужнины!.. Люди добрые, хватайте этого, который с сапогами!
– Эй, Крулат, в кустах еще один сидит!
– Лови и его! Всех лови, потом разберемся!
– Мать твою через колено и дышлом на бороне!..
– Ведунью не упускай, мужики! Держи гадюку!
– Смылась ведунья, хватай кого можешь!
– А-а, зараза, ты кусаться?!
– За ногу его! За ногу!.. Да не за мою, дурни еловые!..
– Ушел, медведище. Ну, кулак у него... Эй, сосед, а ты кого поймал?
– Да держу одного поганца... Сразу пришибем или как?
– Слышь, Крулат, а он какой-то не тот...
– Тот, не тот – вяжи его, соседи! Хоть одного, да словили! Жайта, глянь, не он у тебя ночевал?.. Ну, что ревешь, дура-баба? Другой, так все одно – из ихней шайки. А ну, тащим к Лягушачьей заводи! Не покажет, где моя Рыжуха спрятана, – там его и утоплю, греха не побоюсь!